Познавательная литература

Если опираться на характеристику, которую сам себе дал Евгений Соловьев, то можно было бы только приветствовать его, удивляться недопустимой злонамеренности его оппонентов и радоваться тому, что в его лице русская литературная критика достигла таких значительных успехов. Однако, к сожалению, ситуация не соответствует тому, как её пытается представить г. Соловьев: при более детальном анализе его критических работ выясняется, что он не открывает новых путей в науке, не добавляет ничего ценного к работам своих предшественников, и его можно считать новатором лишь в одном отношении: он выбрал такой упрощённый метод анализа литературных явлений, который до сих пор не использовался ни одним из русских критиков, которые хоть как-то ценили своё имя и свою деятельность.

Среди тем, которые привлекают внимание к обсуждению благодаря богатому литературному наследию Островского, одним из самых интересных, но в то же время наименее исследованных, является вопрос о положительном аспекте его общественного мировоззрения – о его своеобразном „демократизме“. …

«…впервые г. Чехов представляет читателям „положительный“ тип. Героиня рассказа не только освобождается от оков, связывавших ее с „мещанским царством“ – что происходило и с персонажами некоторых предыдущих произведений А. Чехова, – но и после разрыва этих оков не проявляет черт внутренней раздвоенности и морального упадка. …»

Во второй половине 1860-х годов Лесков проявляет значительный интерес к театру: к 1867 году относится его собственная попытка в драматургии (драма «Расточитель»). В 1866 году и в последующие годы он ведет обзор новых постановок в петербургских театрах, который публиковался в «Отечественных записках» и «Литературной библиотеке».

«Какое великое дерзновение, с которым я, человек толпы, осмеливаюсь говорить о живописи. Несколько лет назад в одной из крупных газет было высказано мнение о рецензиях г. Стасова, что он, мол, не умеет взять в руки карандаш, но с огромным задором берется судить и оценивать произведения пластических искусств…»

«Недостаток метафор, строгость в выборе слов, уникальный ритм, смелое и уверенное отношение к рифме, неожиданные, но оправданные внутренней логикой сопоставления образов, а также тревожный и волнующий, ироничный и загадочный полу-вопрос в конце пьесы – вот особенности, которые характеризуют лирику Ахматовой…»

Если современный интеллигентный русский читатель попросить назвать самых талантливых авторов нашего времени, он, вероятно, поставит Леонида Андреева на одно из первых мест – если не на первое. Однако этот же читатель читает каждую новую работу Андреева с чувством неудовлетворенности: „Нет, это не то; это произведение не удалось автору“. В конце концов, почти все, что Л. Андреев подарил литературе, можно свести к длинному списку таких неудавшихся работ…

Эта книга, хоть и не относится к тому, что обычно называют "литературой", тем не менее является одним из основных произведений современной литературы и по своей внутренней ценности затмит множество романов, повестей и драм – даже "патриотических". Появление такой книги, как "Сельское чтение", должно радовать любого истинного патриота и любого друга общего блага. Наша учебная литература бедна, а детская литература еще беднее, и мы могли бы сказать, что наша простонародная литература даже беднее всех них, если бы у нас действительно существовала какая-либо литература для простого народа…

Поэзия Тютчева является одним из самых значительных и выдающихся произведений русского духа. К творчеству Тютчева можно подходить с трех различных подходов: можно сосредоточиться на выраженных в ней мыслях, попытаться выявить ее философское содержание или, наконец, обратить внимание на ее художественные достоинства. Со всех этих позиций поэзия Тютчева заслуживает наивысшего внимания…

«В течение десяти лет Бальмонт безраздельно властвовал над русской поэзией, – отмечал я в 1906 году. Уже тогда мне пришлось выразить эту мысль в прошедшем времени: „властвовал“, а не „властвует“. В той же статье, из которой взяты эти слова, я также говорил о „бесспорном падении“ Бальмонта, о том, что его новые стихи (то есть середина 900-х годов) „поэтически пусты, вялы по изложению, бесцветны по строю“, что в его последних книгах („Литургия красоты“, „Злые чары“, „Жар-птица“) есть все, что угодно, „но лишь одного не хватает – поэзии“…»

«Не так давно мне случилось присутствовать в редакции одного декадентского журнала на чтении молодым начинающим автором его трагедии „Карл V“. Автор был для нас человеком совершенно чужим, и среди нас лично знал его только один постоянный сотрудник, представивший его редакции. Кроме этих двух лиц, которых я буду называть автором и критиком, на чтение собралось еще человек восемь, среди них: издатель журнала, известный поэт и юный философ-мистик. Драма слушателям не понравилась, и они подвергли ее беспощадной критике. Автор защищался смело и, во всяком случае, упорно. Спор, коснувшийся не которых наиболее жгучих вопросов искусства, показался мне достаточно любопытным, чтобы записать его…»

Читали ли вы «Онегина»? Каково ваше мнение о «Онегине»? Что вы можете сказать об «Онегине»? – Эти вопросы постоянно звучат в кругу литераторов и русских читателей. Однако, хотя в дружеской беседе на них можно ответить без труда, общаясь с публикой, следует проявлять осторожность и быть весьма неопределенным по существу темы. «Онегин» – это незавершенная картина…

Критическая проза М. Кузмина еще нуждается во внимательном рассмотрении и комментировании, включающем соотнесенность с контекстом всего творчества Кузмина и контекстом литературной жизни 1910 – 1920-х гг. В статьях еще более отчетливо, чем в поэзии, отразилось решительное намерение Кузмина стоять в стороне от литературных споров, не отдавая никакой дани групповым пристрастиям. Выдаваемый им за своего рода направление «эмоционализм» сам по себе является вызовом как по отношению к «большому стилю» символистов, так и к «формальному подходу». При общей цельности эстетических взглядов Кузмина можно заметить, что они меняются и развиваются по мере того, как те или иные явления становятся историей. Так, определенную эволюцию претерпевают взгляды Кузмина на искусство символическое, которое он в 20-е гг. осмысляет более широко и более позитивно, чем в статьях 10-х гг. Несомненно, что война 1914 г. усилила в нем его «франкофильство» и отрицание немецкой культуры как культуры «большого стиля». Более многогранно и гибко он оценивает в 20-е гг. Анатоля Франса как типичного представителя латинской культуры.Мы предлагаем вниманию читателя несколько статей разных периодов, отчасти собранных в сборнике «Условности». Остальные статьи – из различных альманахов, журналов и сборников

Рецензия на «Бродящие силы» Авенариуса является первым литературно-критическим выступлением Салтыкова в «Отечественных записках» Некрасова. Литературного критика и рецензента Салтыкова прежде всего интересовали произведения, которые подлежали сатирическому осмеянию, а именно плоды так называемого «антинигилистического» направления. Первая рецензия Салтыкова в «Отечественных записках», где объектом насмешки и пародии стали повести Авенариуса, наглядно демонстрирует его намерения. Тем не менее, саму антинигилистическую тенденцию писаний Авенариуса – стремление связать «поветрие» аморализма и половой распущенности с революционными идеями – Салтыков в своей рецензии не обсуждает. Он лишь отмечает, что, как мыслитель, Авенариус «принадлежит к партии так называемых клубницистов, которые нередко именуют себя столпами и консерваторами». Таким образом, Салтыков начинает анализировать «клубницизм» как социальное явление.

Критическая проза М. Кузмина требует внимательного изучения и обсуждения, включая соотнесение с контекстом всего его творчества и литературной жизни 1910 – 1920-х годов. В статьях, более чем в поэзии, ярче проявляется решение Кузмина оставаться в стороне от литературных споров и не поддаваться групповым увлечениям. То, что он называет «эмоционализмом», само по себе становится вызовом как «большому стилю» символистов, так и «формальному подходу». Хотя эстетические взгляды Кузмина в целом остаются целостными, они изменяются и развиваются по мере того, как определенные явления становятся частью истории. Например, его взгляды на символическое искусство в 20-е годы становятся более широкими и позитивными по сравнению с его статьями 10-х годов. Безусловно, война 1914 года усилила его «франкофильство» и отторжение немецкой культуры как культуры «большого стиля». В 20-е годы он более многогранно и гибко оценивает Анатоля Франса как типичного представителя латинской культуры. Мы предлагаем читателю несколько статей из разных периодов, частично собранных в сборнике «Условности». Остальные статьи взяты из различных альманахов, журналов и сборников.

Рецензия Тургенева на перевод «Вильгельма Телля» содержит характерные для демократической критики начала 1840-х годов суждения о «германском духе» и о творчестве Шиллера как отражении немецкого национального сознания. «Вильгельм Телль», по словам Тургенева, «не драма, а драматическое представление, – драматического элемента именно и недостает в немцах». Это очень близко к словам Белинского в статье «Русский театр в Петербурге»: «…у немцев нет ни драмы, ни романа <…> В этом случае должно исключить одного Шиллера…»

«…эти сказки, с одной стороны, являются полноценным проявлением богатой и яркой фантазии народа, который сыграл такую значимую роль в истории человечества, – невольно завлекают читателя своим переплетением частей, бесконечно соединяющихся друг с другом и создающих в результате какое-то уродливое целое, а также узорчатой пестротой своей фантастической ткани и резкой яростью своих восточных красок. С другой стороны, они невольно удивляют этим бессмысленным, произвольным искажением реальности…»

Я – Сапсан Тридцать Шестой – крупный и мощный пес редкой породы, красно-песочной масти, мне четыре года, и мой вес составляет около шести с половиной пудов. Прошлой весной в большом чужом сарае, где нас, собак, было чуть больше семи (дальше я считать не умею), мне повесили на шею тяжёлую лепешку, и все меня хвалили. Однако лепешка не имела никакого запаха…

«…Сравнение Пушкина с Лермонтовым особенно трудно по тому горестному обстоятельству, которое как будто бы сделалось неизбежною участью наших великих поэтов: мы разумеем безвременный конец их поприща, вследствие которого нельзя судить о них, как о поэтах вполне развившихся и определившихся. Это особенно относится к Лермонтову. Посмертные сочинения Пушкина – лучшие, художественнейшие его создания – ясно обнаруживают вполне установившееся направление его…»

«…Изучая эту пьесу, можно понять, почему „Святочные вечера“ так поразили нас. Здесь проявляется, если не талант, то его зародыш. Мы выбрали не самую лучшую, а самую короткую пьесу. Автор, очевидно, не великий мастер, а еще новичок в своем деле; поэтому его язык часто не соответствует правилам, а в его рассказах бывают оговорки, противоречащие тому простодушию, которое он на себя взял; он делает вид, что является простым человеком, стремится общаться с обычными людьми, … Но, несмотря на всё это, какое удивительное сочетание простоты и хитрости в его рассказе; какая замечательная мысль скрыта под этой русско-простонародно-фантастической формой!…»