Историческая литература

«Думаю, что начал писать примерно в двенадцать лет, и причиной этому стало “перенасыщение опытом”…»

Пусть на этом скромном надгробном памятнике, моем фельетоне, будет нежное имя, которым его называли и под которым его любили. Лентовский делился, как возник «давыдовский жанр»...

В знак благодарности за те чудесные моменты моей жизни, которые я провел, слушая тебя, я хотел бы попытаться изобразить твой гениальный образ, великий художник, – для тех, кто не способен тебя понять… Рубинштейн не испытывал любви к Одессе. Часто бывая здесь по семейным делам, он отказывался выступать перед одесской аудиторией…

«…Теперь, спустя 40 лет, после того как мы много перечитали и обдумали, будучи свидетелями обширного и разнообразного развития русской историографии, мы можем с неким самодовольством оглянуться на то далекое время. Наше тогдашнее смутное предчувствие не обмануло нас; теперь мы понимаем, что русское историческое изучение в тот период переживало значительный перелом, который уже начал проявляться внушительными признаками…»

Графиня Виоланта, стоя перед зеркалом, отказывалась надевать великолепное белое платье и капризничала, как всегда, что сильно огорчало старую няню, фрейлин и служанок. – Наденьте белое платье, – уговаривала няня, – успокойте старушку, не упрямьтесь… – Нет, нет, нет, ни за что. Не настаивайте. Мое решение твердо. Я сказала, что не надену, и точка…

Искренне уважаемый мною товарищ по оружию! Когда я узнал о создании во Франции «Общества друзей русского народа», этот день стал для меня великим поводом для радости…

Товарищи! Я бы хотел обсудить это так, как предложил товарищ Щербаков: в совершенно дружеской и откровенной атмосфере…

«В общем, он не располагал к обсуждению своего возраста и не давал поводов для этого. „Старик Суворин“ – и точка. А какой именно старик – шестидесятилетний или семидесятилетний – не имеет значения, ведь он остается неизменным, прочным и вечным. Так же, как мы не осознаем течение времени, пока его потоки не столкнутся с каким-либо значимым событием, так и старение „старика Суворина“ не бросалось в глаза, пока на его пути не появилось обозначение смертельной болезни, указавшее ему направление к могильному холму…»

Михаил Врубель, Евгений Лансере, Анна Голубкина и многие другие.

«После смерти государя и великого князя Василия Ивановича (4 декабря 1533 года) у нас в России была точно такая же неурядица, как во Франции при Франциске II или в Англии при Эдуарде VI. Именем наследника-младенца управляли царством: сначала его мать, государыня Елена Васильевна Глинская, а после ее смерти – быстро сменявшие друг друга временщики, бояре-крамольники, раболепной угодливостью развившие в младенческом сердце будущего Грозного порочные наклонности, своими интригами и злодействами посеявшие в том же сердце ненависть к боярству, впоследствии выразившуюся неслыханными злодействами…»

Фра Мино в смирении превосходил своих братьев и, несмотря на свою молодость, мудро управлял обителью Санта Фьоре. Он был глубоко верующим, любил проводить время в долгих размышлениях и молитвах. Иногда его охватывали экстазы. Как и святой Франциск, его духовный отец, он создавал песни на простом языке о совершенной любви, что является любовью к Богу…

«В последний раз я встретился с Георгом Парадизом, – извините за волнение воспоминаний, – в купальне. Он выходил из воды, и я не смог сдержать восклицание: – Наконец-то вижу вас, Herr Director, в настоящем костюме антрепренера! Георг Парадиз разразился хохотом…»

В середине декабря 1815 года я приехал в Петербург на короткий срок, чтобы навестить брата, которого в 1814 году определил подпрапорщиком в Измайловский полк. Брат проживал у полковника Павла Петровича Мартынова, моего земляка и недолгого знакомого, который, как и все офицеры, жил в известном Гарновском доме; я также разместился у Мартынова. Гарновский дом, огромная постройка без какой-либо архитектурной выразительности, как и большинство зданий в Петербурге, – казармы Измайловского и Лейб-егерского полков, обрёл свою известность благодаря стихам Державина ко „Второму соседу“…

Душно в княжеском тереме… Девичьи лица раскраснелись, пыша ярким румянцем. Матреша уже давно сбросила с себя звериное обличье и теперь, по велению княжны Уленьки, запевает веселую плясовую, руководя хором девушек. Улыбается удовлетворенной улыбкой и сама княжна Уленька…

В боярских хоромах продолжалось пьянство и гулянка… Разобравшись с дворней и разобрав боярскую казну по карманам и мешкам, прихваченным с собой, опричники выкатили бочки с пивом и брагой из погребов, и начался пир в Колычевских горницах. Убитыми дворянами валялись тут и там, еще не убранными, а злодеи уже перепились все до единого…