Алишер Канаев

Весной 1894 года Лондон был охвачен любопытством, а высший свет – скорбью из-за убийства благородного Рональда Эйдера при необычных и необъяснимых обстоятельствах. Публика была осведомлена о деталях преступления, установленных полицейским расследованием, но многие моменты остались скрытыми, так как улики были настолько неопровержимы, что сочли излишним раскрывать все факты. И только теперь, спустя почти десять лет, мне предоставили возможность восстановить недостающие элементы и полностью представить эту удивительную цепь событий. Преступление было само по себе интересно, но для меня этот интерес не сравним с его невероятными последствиями, которые принесли мне наибольшее потрясение и величайший сюрприз в моей насыщенной приключениями жизни. Даже сейчас, спустя столько лет, вспоминая об этом, я ощущаю дрожь волнения и вновь переживаю тот прилив радости, изумления и недоверия к собственным глазам, который поразил меня. Позвольте мне заверить тех, кто проявлял интерес к кратким знакомствам с мыслями и действиями этого удивительного человека, что они не должны осуждать меня за то, что я не мог поделиться своими сведениями, так как считал своим важнейшим долгом сделать это, не услышав прямого запрещения из его уст, которое было снято лишь третьего числа прошлого месяца…

С тяжелым сердцем я беру в руки перо, чтобы записать эти последние слова, в которых в последний раз выражу признание выдающимся способностям моего друга мистера Шерлока Холмса. Непоследовательно и, как я чувствую, совершенно неадекватно, я пытался представить некоторые необычные случаи, с которыми мне довелось столкнуться в его компании, начиная с той абсолютной случайности, которая свела нас во время „Этюда в багровых тонах“, и заканчивая его вмешательством в „Дело о морском договоре“ – вмешательством, которое, безусловно, предотвратило серьезные международные осложнения…

В характере моего друга Шерлока Холмса меня всегда удивляло одно противоречие: хотя он был самым аккуратным и методичным мыслителем на свете, и хоть в одежде придерживался определенной строгости, его личные привычки делали его одним из самых неопрятных людей, доводивших до исступления тех, кто жил с ним под одной крышей. Не скажу, что я сам был образцом аккуратности. Трудности работы в Афганистане, в сочетании с природной богемностью, сделали меня гораздо более небрежным, чем подобает врачу…

Вскоре после того, как я женился, я начал практиковать в Паддингтоне. Старый мистер Фаркар, у которого я приобрел эту практику, когда-то был успешным врачом, однако возраст и недуг, напоминающий пляску святого Витта, привели к упадку его работы. Люди, что вполне естественно, придерживаются принципа «врачу, исцелися сам» и не доверяют исцеляющей силе врача, если собственные лекарства не приносят результата. Постепенно, по мере ослабления сил моего предшественника, количество его пациентов продолжало сокращаться, и когда я купил его практику, она приносила всего менее трехсот фунтов в год вместо прежних тысячи двухсот. Тем не менее, я полагался на свою молодость и энергию, твердо надеясь, что через год-другой она снова станет успешной…

«Публикуя эти короткие очерки о множестве расследований, к которым, благодаря уникальным способностям моего друга, мне посчастливилось быть причастным как слушателю, а затем и как участнику, я, естественно, акцентировал внимание на его успехах, умалчивая о неудачах. И не столько ради его репутации – его энергия и находчивость становились особенно заметными, когда он сталкивался с загадками, – но потому что там, где он терпел неудачу, слишком часто никто другой не достигал успеха, и эта история оставалась навсегда незавершенной. Тем не менее, когда он допускал ошибку, порой истина все же проявлялась. У меня есть записи о нескольких таких загадках, и среди них „Приключения с ритуалом Масгрейвов“ и то, о чем я хочу рассказать сейчас, представляют наибольший интерес…»

«— Человек, который ценит свое искусство ради него самого, — заметил Шерлок Холмс, откладывая „Дейли телеграф“, развернутый на странице личных объявлений, — зачастую получает наибольшее удовольствие от самых незначительных и банальных поводов для его применения. Мне приятно отметить, Ватсон, что вы разделяете эту истину, и в записях наших дел, которые вы так любезно ведете, и, стоит признать, иногда приукрашивая, вы предпочитаете не столько многочисленные знаменитые дела и сенсационные процессы, к которым я имел отношение, сколько, в основном, те случаи, которые, возможно, кажутся вполне тривиальными, но предоставляют больше возможностей для дедукции и логического синтеза, составляющих мою особую специальность…»

«Брак лорда Саймона и его необычный финал давно утратили интерес в высших кругах, где обитает этот несчастный новобрачный. Новые скандалы затмили этот случай, и их более пикантные детали вытеснили из памяти сплетников драму, произошедшую четыре года назад. Однако у меня есть основания полагать, что далеко не все факты известны широкой аудитории, и поскольку мой друг Шерлок Холмс сыграл значительную роль в раскрытии событий, я чувствую, что воспоминания о нем будут неполными без упоминания об этом примечательном эпизоде…»

Из всех загадок, которые мой друг мистер Шерлок Холмс разгадывал на протяжении нашей дружбы, только два дела привлекли его внимание благодаря мне – большой палец мистера Хэзерли и безумие полковника Уорбертона. Из них второе, казалось бы, открывало более широкие горизонты для проницательного и тонкого наблюдателя, однако первое началось столь необычно, а его подробности были столь драматичны, что, вероятно, оно более заслуживает публикации, пусть даже и предоставило моему другу меньше возможностей для использования тех дедуктивных методов, с помощью которых он достигал столь впечатляющих результатов…

Когда я просматриваю свои заметки и записи о расследованиях, которые Шерлок Холмс проводил в период с 1882 по 1890 год, я сталкиваюсь с множеством дел, полных интереснейших и уникальных особенностей. Поэтому бывает сложно выбрать, на каких из них остановиться, а какие оставить на потом. Тем не менее, некоторые из них уже стали известны благодаря публикациям в газетах, а другие не предоставили моему другу возможности проявить свои уникальные способности, для иллюстрации которых и предназначены эти записки…

«– Дорогой мой, – произнес Шерлок Холмс, когда мы устроились у камина в его квартире на Бейкер-стрит, – жизнь гораздо более капризна, чем может изобразить человеческое воображение. Мы бы сочли странной прихотью фантазии то, что является лишь частью повседневного бытия…»

«Для Шерлока Холмса она всегда была той женщиной. Я редко слышал, чтобы он называл её иначе. В его глазах она затмевает и унижает весь свой пол. Нет, он не испытывал к Ирен Адлер чувств, похожих на любовь. Все эмоции, особенно эта, были недопустимы для его холодного, точного и прекрасно уравновешенного интеллекта. Он, как мне кажется, был идеальной логически мыслящей и наблюдающей машиной, какой только видел мир, но в роли влюблённого он выглядел бы неестественно. В разговорах он никогда не упоминал о нежных чувствах, разве что с презрительной усмешкой и колкими замечаниями. Тем не менее, для наблюдателя это служило отличным инструментом, чтобы разгадать человеческие побуждения и поступки…»

Гюстав Флобер в своем романе «Саламбо» обратил внимание на историю древнего Карфагена (III век до н. э.) и создал поразительное произведение, где богатство исторических деталей, описание материальной культуры и нравов не затмевают нравственные и философские вопросы, которые понятны и близки современному читателю: любовь и верность, доброта и жестокость, цивилизация и варварство. У Саламбо – романтическая натура и трагическая судьба; любовь и смерть – это начало и завершение ее жизни на страницах романа.