Семен Юшкевич

В этом сборнике представлены 14 рассказов классиков русской литературы. Некоторые написаны больше ста лет назад, другие чуть моложе, однако актуальны, как никогда – они о дружбе и предательстве, об отцах и детях, о любви и смерти. Судьба героев складывается по-разному. Иногда она мила и прекрасна, порой – жестока и насмешлива, временами становится невыносимой… Совсем как в жизни. Каждому из нас в определенные моменты кажется, что жизнь – тяжкий крест, который приходится тащить изо дня в день к месту собственной казни. Но даже в самые тревожные и черные дни всегда находится повод улыбнуться этому миру, сделать шаг навстречу лучшему будущему.Павлов Н. Д. «Обезьяна и женщина»Романов П. С. «Черные лепешки» Сологуб Ф. К. «Улыбка» Толстой Л. Н. «Три смерти»Успенский Г. И. «Земной рай»Фет А. А. «Кактус»Хлебников В. В. «Перед войной»Цензор Д. М. «Счастливая веревка»Чарская Л. А. «Во имя любви»Шишков В. Я. «Колдовской цветок»Щепкин М. С. «Психологическая задача»Эртель А. И. «Крокодил»Юшкевич С. С. «Ночная бабочка»Яблочков Г. А. «Выстрел»

Мы все боимся темноты. Когда резко выключается свет, одни слегка вздрагивают, другие панически кричат. Темнота не оставляет равнодушным никого, поскольку всем известно – сколько ни жги свечей, но рано или поздно, когда погаснет последний огонек, мы все окажемся в беспросветном мраке. Именно поэтому люди с древних времен привыкли все плохое, пугающее и смертельно-опасное называть «черным». Хотя… Знаете, иной раз «белое» ничуть не лучше. Этот сборник содержит равное количество рассказов о черном и белом. Русские писатели докажут, что любой из этих цветов может быть поистине ужасным. А то, что этих историй ровно тринадцать – не более чем совпадение. Зачем усугублять прекрасные мистические сюжеты этими примитивными суевериями?!Среди героев этих рассказов хочется выделить сибирского кота Васю, которого придумал Александр Грин. Некоторые критики в свое время угадывали в нем прототипа булгаковского кота Бегемота (впрочем, все мы помним, что случается с подобными критиками). Также вам встретятся зловещий снеговик, насылающий неизлечимые болезни; таинственная дама под вуалью, погубившая не один десяток прохожих на Невском проспекте; вечный страж ночи, обреченный присматривать за тенями, прорывающимися с того света; а также несколько призраков и привидений, без которых редко обходятся мистические сюжеты. В некоторых рассказах удивительные и пугающие события находят разъяснения с точки зрения логики, но чаще здравый смысл пасует пред ликом неизведанного ужаса.Николай Брешко-Брешковский «Черный барин»Михаил Загоскин «Белое привидение»Алексей Будищев «Черный ангел»Александр Амфитеатров «Белый охотник»Александр Грин «Черный автомобиль»Павел Засодимский «Белый дедушка»Георгий Чулков «Что-то черное»Федор Сологуб «Белая собака»Владимир Одоевский «Черная перчатка»Семен Юшкевич «Пленница из белого домика»Андрей Зарин «Черная дама»Влас Дорошевич «Белый дьявол»Иван Сушин «Черные тени, белые тени»

В данной книге собраны 33 выдающихся юмористических рассказа, созданных талантливыми российскими и зарубежными авторами. Смех является одним из самых ценных даров человечества, он свидетельствует о свободе и способствует хорошему настроению. С помощью этой книги вы сможете узнать, над чем и как смеялись в различных уголках мира более ста лет назад. Темы рассказов разнообразны, но их объединяет выдающееся мастерство авторов в умении находить веселое и комичное даже в самых обыденных ситуациях, а также точность характеристик и лёгкий стиль. В сборник вошли лучшие юмористические произведения А. Чехова, В. Дорошевича, А. Куприна, Саши Черного, А. Аверченко, Е. Зозули, С. Юшкевича, а также О. Генри и Дж. К. Джерома – «королей смеха», которые творили на рубеже XIX–XX веков. Антон Чехов– Беззащитное существо– Из дневника помощника бухгалтера– Унтер Пришибеев– Ну публика!– Письмо к ученому соседу– Лошадиная фамилия– Хамелеон Влас Дорошевич– Двадцатый век– Лечение земляникой, клубникой, садовой красной смородиной– Женихи– Легенда о происхождении корсета– Чужие жены– Визитёр без головы Александр Куприн– Белая акация Саша Черный– Колбасный оккультизм– Греческий самодур– Буйабес О. Генри– Фараон и хорал– Дайте пощупать ваш пульс!– Алое платье– Тысяча долларов– Чёрствые булки Джером К. Джером– Как зародился журнал Питера Хоупа– Часы Аркадий Аверченко– Рыцарь индустрии– Ниночка– Пинхус Розенберг– Лакмусовая бумажка– Праздник любви– Пловец на большие расстояния Ефим Зозуля– Что людям не надоедает– Как люди скучают Семен Юшкевич– Дудька забавляется

«Теперь наступила абсурдная ситуация, полная бессмысленности… Какой-то вихрь эмоций и страсти! Все в восторге, словно я мчался к чему-то великолепному, страшно желанному, и хотел продлить этот путь, чтобы дольше наслаждаться моментом. Я, как во сне, выполнял все незначительные просьбы, которые от меня исходили, и действительно жил лишь мыслями об Алёше. Целыми часами я обсуждал с Колей Настеньку с таким пылом, будто на самом деле любил её, – возможно, и любил: разве я понимал, что со мной происходит?»

Перед нами оказался оборванный, босой мальчик, удивительно худощавый, но аккуратный, с необыкновенно нежным лицом, заострённым внизу. У него были большие чёрные глаза с длинными ресницами. Губы его были бескровными, а цвет лица напоминал свежий воск. Однако самым удивительным в нём был его голос…

Сон – загадочное и нематериальное существо с длинным пятнистым хвостом и мягкими белыми лапами. Он всей своей нематериальной сущностью навалился на Савельева и задушил его. Савельеву было приятно, пока он спал…

«Я именно та женщина, которая обожает много говорить! Как раз на такую и наткнулись. Посмотрите на меня. Позвольте себе немного насладиться этим. Что ж, – красивая картина? Кто здесь может говорить и о чем? Больная, больная и больная! И вместе с тем вот такая, как я – счастлива…»

«Вдали вишнёвые деревья, забрызганные кровью, выглядят необычно красиво со своими раскидистыми ветвями. Внизу, из длинного ряда кустов, хитро выглядывает твёрдый крыжовник своими зелёными глазами, как будто пытаясь привлечь внимание, чтобы его попробовали. Мимо пробегает смородина, собравшаяся в миниатюрные кисти красного винограда, и руки невольно тянутся к ней…»

«Что-то новое, никогда неизведанное, переживал я в это время. Странная грусть, неясный страх волновали мою душу; ночью мне снились дурные сны, – а днём, на горе, уединившись, я плакал подолгу. Вечера холодные и неуютные, с уродливыми тенями, были невыносимы и давили, как кошмар. Какие-то долгие разговоры доносились из столовой, где сидели отец, мать, бабушка, и голоса их казались чужими; бесшумно, как призрак, ступала Маша, и звуки от её босых ног по полу казались тайной и пугали…»

«Мы становимся невидимыми, но я всё равно от страха оборачиваюсь и крепко держу Колю за руку. Заяц, потеряв следы, внезапно выскочил на дорогу, начал её обнюхивать и, не найдя нас, исчез в чаще деревьев. Вот и конец леса… Перед нами широкая, бескрайняя равнина, заросшая высокой и густой травой. Воздух не прозрачный, а голубоватый, и птицы, летающие в нём, тоже голубые. Я вскрикиваю от восторга. С левой стороны, совсем близко, лежит та цепь гор, которую видно с нашей площадки, и Коля указывает мне на загадочный белый домик…»

В действительности существовало два Владимира Петровича. Один из них, которого знали товарищи, просто знакомые и возлюбленные, был приятным Владимиром Петровичем, Волей, с уравновешенным характером, около тридцати пяти лет, с карими выразительными глазами, густыми каштановыми усами и полными, аппетитными губами. Второй Владимир Петрович едва ли напоминал первого. Этот Владимир, в отличие от внешнего образа, всегда был угнетённым, крайне мнительным и испуганным человеком…

С утра пошел дождь, и напрасно я умолял небо проявить милосердие к нам. Тучи были густыми, свинцовыми и рыхлыми, и не могли не пролиться. Ветра не было. В детской, несмотря на утреннее время, сохранялась темнота. Углы казались синими от теней, и в этой синеве ползали и слабо порхали больные мухи. Коля с палочкой в руке, напоминающий волшебника, стоял рядом со стенной картой, украшенной по краям моими рисунками, и говорил монотонным голосом…

В городе готовились к неожиданному, ужасному, беспощадному. Казалось, что через месяц, через неделю, даже завтра враг может неожиданно появиться у стен, ворваться в город, разрушить дома, увести женщин, девушек, а мужчин перебить. Не было в этом городе ни одной хижины, ни одного дворца, где бы не говорили о войне, где бы не проклинали её как самое тяжёлое и ненужное зло. Ежедневно, словно в эпидемии, десятки семей бежали куда глаза глядят, стремясь убежать от страха. Оставшиеся с грустью и завистью смотрели на опустевшие дома, и чем дальше, тем страшнее становилось наблюдать за этим весёлым и неумолимым большим городом, который всё ещё продолжал жить в своих богатых и бедных кварталах…

«Море уже было близко: мы находились у порога труда. Людей становилось всё больше. Мастеровые, рабочие, чернорабочие и подёнщики – суетились повсюду, каждый был занят своим делом, и работа продвигалась, несмотря на палящее солнце, которое невыносимо жгло. Вдруг мы оказались в зоне адского гремящего звука, доносящегося из здания, где ремонтировались пароходы, и нам показалось, что ради шутки сотни мальчиков стучат молотками по металлическим листам. Навстречу нам плелись биндюги, нагруженные камнем, а рядом с ними, босые и с расстёгнутыми воротами рубах, шли погонщики, опустив глаза. Чуть быстрее двигались повозки с пшеницей, и их с криком догоняли извозчики. Справа и слева поднимались горы леса, кирпича и угля, а торговцы под зонтиками лениво дремали, ожидая покупателей…»

Шуточное авто-интервью С. Юшкевича было опубликовано в 1926 году в Париже в «Иллюстрированной России».

— Я говорю, — уже давно произносил старичок, который продавал свечи на рынке, обращаясь то к Шлойме, то к женщинам, и его поддерживал керосинщик, — нужно набрать воды в рот и молчать. Когда мы наконец увидим землю Израиля, тогда наши уста откроются, и мы вспомним обо всем. Разговоры сразу стихли. Что-то огромное, светлее дня, на мгновение ослепило всех. Улица бурлила — люди кричали, торговали, клялись, и только здесь, в этой маленькой группе, происходило нечто величественное и трогательное, вызывающее слезы печали. Слов не было. Одно священное имя земли Израиля затмило все слова и зазвучало радостным, дорогим лозунгом…

«Впервые после похорон своей дочери Манички, которая была сначала изнасилована, а затем убита в результате погрома, Хова появилась в лавочке… Как же тяжело ей было передвигаться по двору! Вот что здесь произошло… Так это было…»

«И вдруг, словно мир рухнул у Малинина на глазах. Он дико закричал. Из-за угла стремительно вылетел грузовик и, как косой, срезал Марью Павловну. В колесе мелькнул зонтик. Показались оголенные ноги. Они быстро и некрасиво задергались и легли в строгой неподвижности. Камни окрасились кровью…»

«Жестокое наказание, которое мы пережили, вскоре было забыто. Мы с Колей после примирения простили отцу, Стёпе и даже злому мельнику, и снова вернулись к привычной жизни, полной интереса даже в трудные времена. Полному забвению способствовало также то, что отец несколько дней болел после произошедшего с нами, а страх матери, которая не отходила от него, заразительно подействовал и на нас. В эти дни мы значительно реже выходили из дома и, поддаваясь общему настроению, говорили шёпотом, ходили на цыпочках и больше времени проводили в своей комнате, с тревогой размышляя, чем всё это закончится…»

«Осень! Осень!.. Как vividly я вижу эти однотонные мрачные дни, в которых словно витает тревога с хмурого утра до тёмной неприветливой ночи. Для меня – всё в ней наполнено скорбью! Вот стою у окна своей детской, оглядываю длинный, широкий двор и ощущаю печаль как в ветре, так и в дожде, и кажется, что непроницаемые тучи либо стоят на месте, либо медленно движутся, как труднобольные. Со всех сторон доносятся вздохи и ропот. Струи дождя, словно длинные змеи, падают во двор, расползаются по земле, ударяя по голубям на голубятне…»