Максим Горький

Стёртые камни панелей покрыты холодной слизью; над улицей колышется влажная кисея тумана, а сквозь неё лениво сочится полуснег, полудождь – какой-то грязноватый пепел. Голубые шары фонарей освещают тёмный измятый снег, сырые стены домов, слёзные струйки на тусклых стёклах окон. Столбы фонарей теряются в тумане, круглые шары света скучно и непонятно висят в воздухе, насыщенном запахами дыма и конского навоза…

Недавно в газете „Читатель и писатель“ сообщалось, что в нашей стране „по самым скромным подсчётам, людей, называющих себя писателями, пятнадцать тысяч“. Конечно, это не так много для государства с населением в сто пятьдесят миллионов, но нельзя не согласиться с автором сообщения, товарищем Белецким: „Лучше меньше, да – лучше“.

Чтобы создать качественное изображение, художник должен прекрасно видеть и даже предугадывать, не говоря уже о необходимости обширных знаний. Существуют художники, которые способны изображать правду жизни с гораздо большей точностью, чем это могут сделать историки, обладающие титулом "великих". Это связано не только с различиями в подходах к работе над книгами и документами по сравнению с живым материалом, над людьми; различием между событиями, произошедшими в прошлом, более или менее далёком, и тем, что случилось вчера, происходит сегодня и неизбежно произойдёт завтра…

«Ложь буржуазной, якобы „гуманитарной“ – то есть человеколюбивой – культуры обнаружена в наше время совершенно цинично и неоспоримо. Все явления социального мира создаются жизнедеятельностью людей, – сила этой жизнедеятельности обнаруживает и бесчеловечный смысл явлений, скрытый „законами“ и ласковыми фразами гуманистов…»

«…В Царском Селе принимают не очень ласково, но оригинально.Как только я вошёл, меня окружила толпа жандармов, и руки их тотчас же с настойчивой пытливостью начали путешествовать по пустыням моих карманов.– Господа! – любезно сказал я им, – я знал, куда иду, и не взял с собой ни копейки!..»

В постоянном, напряжённом движении к великой цели партией и рабочим классом прошёл ещё год тяжёлого труда. Реализовано огромное количество энергии, завершены несколько грандиозных проектов, заложены основы новых, ещё более масштабных. Увеличились достижения, которые направлены на расширение и стойкое укрепление власти человека над природой, разумной воли над слепой силой стихии…

«Я выбираю несколько писем, которые получил за прошедший год из различных уголков России, и делаю из них выдержки, будучи уверенным, что они донесут до читателя больше, чем смогу сказать сам…»

«Капиталисты и покорнейшие слуги их – социал-демократы и фашисты, Черчилли и Каутские, полоумные от страха пред социальной катастрофой старички и молодые ловкачи, которым хочется быть крупными паразитами, „мошенники пера и разбойники печати“, вся двуногая гниль, рождённая капиталистическим строем, все человекоподобные гады, без которых капитализм не может существовать, – обвиняют большевиков Союза Советов в том, что они, большевики, хотят „разрушить культуру“. Буржуазной прессе хозяевами её дан лозунг: „Борьба против большевиков, против коммунизма – борьба за культуру!..“»

Жил-был Фома Вараксин, столяр, двадцати пяти лет, человек весьма странный: его череп был большим, с узкими висками и удлинённым затылком; тяжёлый затылок оттягивал коротко стриженую голову назад, и Фома ходил по земле, задрав широкий нос вверх – издали казалось, что он хочет вызывающе крикнуть кому-то: “Ну-ка, тронь, попробуй!” Но при первом взгляде на его расплывчатое лицо с большим ртом и глазами неопределённого цвета становилось очевидно, что это добродушный парень, несколько смущённый и радостный по каким-то причинам…

В 1789 году французская буржуазия – торговцы и фабриканты – осуществила свою давнишнюю мечту: отняла у помещиков-дворян власть над землёй и крестьянством. Прежде чем буржуазия решилась на этот шаг, философы долго убеждали её, что власть одних людей над другими является незаконной и даже преступной. Они доказывали, что священники, утверждая, будто власть королей и дворян дана богом, лгут. Священники действительно лгали, но фабриканты и купцы приняли эту правду временно и лишь потому, что она была им выгодна как оружие в борьбе против короля, дворянства и духовенства, которое, в свою очередь, поддерживало власть дворян, поскольку большинство священников сами были дворянами и владели землёй. С помощью этой правды буржуазия подняла на борьбу против дворянства рабочих и ремесленников Парижа, а также крестьянство. Однако, когда рабоче-крестьянская сила свергла старую власть, буржуазия, немедленно расправившись с истинными друзьями народа и честными революционерами, начала скрывать правду, которая способствовала её победе, и вновь призвала на помощь священников. Священники снова стали утверждать в церквах и книгах, что «нет власти, если не от бога». На развалинах дворянского государства было построено государство богатых мещан, столь же враждебное и беспощадное к трудящемуся народу, как и монархия – абсолютная власть королей. Появился и король. Число эксплуататоров, людей, живущих за счёт чужого труда, стало ещё больше…

«Преступность увеличивается; убийства становятся всё более частыми, совершаются с холодной расчетливостью и принимают странный, изощрённый характер…»

«В эту весну, с первых же её тёплых дней, на улицы Петербурга выползли люди фантастические, люди жуткие. Где и чем жили они до сей поры? Воображаешь, что в какой-то трущобе разрушен огромный, уединённый дом, там все эти люди прятались от жизни, оскорблённые и отверженные ею. Навязчиво думается: они что-то забыли и вспоминают, тихо ползая по городу…»

Впервые опубликовано в «Самарской газете», 1895, номер 56, 12 марта, в серии рассказов «Теневые картинки». В собрание сочинений не вошло. Публикуется по тексту «Самарской газеты».

Время определяется скоростями перемещения и количеством впечатлений, связанных с движением, которое, по своей сути, представляет собой развитие жизни от простейшего к сложному. Эта правда особенно ясна и легко воспринимается у нас, в Союзе Социалистических Советских Республик, – в стране, где высшая и наиболее тонкая из всех природных энергий – человеческий разум – обрёл социально неограниченную свободу творчества…

На завалине ветхой избы сухонький старик Мокеев, без рубахи, греет свою изношенную кожу на ярком июньском солнце, чинил бредень крючковатыми пальцами. Под кожей старика жалобно торчат скобы ключиц, осторожно движутся кости ребер…

В мире идей красоты и добра он – «свой» человек, родной. С первой встречи он пробуждает желание видеть его как можно чаще и общаться с ним больше. Обдумав всё, он оказывается особенно близок хорошему, и в нём бурлит естественная брезгливость к дурному. Его эстетическая чувствительность к добру развита очень тонко; он любит добро с любовью художника, веря в его победную силу. В нём живёт чувство гражданина, которому глубоко и всесторонне понятно культурное значение и историческая ценность добра…

«Когда я вернулся в Нижний из Тифлиса, В. Г. Короленко находился в Петербурге…»

Прежде всего в Самаре обращает на себя внимание общий стиль её архитектуры. Тяжёлые, лишённые каких-либо украшений, низкие дома создают впечатление, что и люди, которые в них живут, тоже тяжеловесны, приземлены и характеризуются суровостью жизни. Затем, приглядевшись к прохожим на улице, замечаешь, что большинство из них напоминают существ, одетых в шкуры животных, покрытые тёмными тканями, и обладают характерными носами, которые сразу привлекают внимание внимательного наблюдателя…

«Когда мне исполнилось шесть или семь лет, мой дед стал обучать меня грамоте. Это происходило так…»

Одного из них звали Пляши-нога, а другого – Уповающий; оба они занимались воровством. Они жили на окраине города, в слободе, странно разбросавшейся по оврагу, в одной из старых лачуг, сделанных из глины и полусгнившего дерева, напоминающих кучи мусора, сброшенные в овраг. Друзья отправлялись воровать в ближайшие деревни, так как в городе это было сложно, а в слободе у соседей не было чего украсть…