Книги серии Со старинной полки

Багряница кленов. Клены шуршат, как в Петербурге. Я подобрал листок, он оказался кисловатым и прохладным, на длинном стебельке, который заканчивается маленьким козьим копытцем. Кленовые листья, желтоватые по краям и пунцовые у стеблей, напоминают стылую зарю, румяное зимнее небо. Так уже было, только я был другим…

Отряхните пыль с обложек. Листы склеились и пожелтели. Эти тяжелые книги давно забыты в архивах и библиотеках. Но как только вы начнете их читать, как заря сквозь пыль принесет вам неугасимый свет, вечную свежесть, и вы сразу же услышите полный и бодрый разговор наших пудреных предков – точно светлый звон екатерининских рублей в тяжелой чеканке…

Записки и документы о екатерининской революции 1762 года могли бы составить обширную библиотеку, настолько хорошо известны эти события. Однако на старинных полках все еще можно найти малоизвестные документы. Недавно мне попалась такая куриозная записка, написанная неизвестным свидетелем, в бартеневских архивах – «Осьмнадцатый век», которые также стали настоящей редкостью. Записка носит заголовок: «Похождения известных петербургских действ». Вот этот старинный и необычный рассказ о тех событиях, которые сама героиня считала революцией, и не без основания…

«…Погнутые фонари, груды дымящегося щебня, деревья, разбитые в щепы, печные трубы обрушенных домов, как черные клыки. Снаряды версальцев с горячим визгом рвутся над Триумфальной аркой, заваленной мешками. Барельефы в мелкой ряби осколков.Грохот грозного поединка Франции и Коммуны раскатывается над опустевшим Парижем…»

«…Однако Петербург – магический жезл России – уже давно начинает угасать в сердцах людей. Если московское сердце еще билось, то гений Петербурга постепенно тускнел. Вспомните, что после Пушкина и Гоголя у нас практически не осталось ни одного певца Петербурга, а после Толстого наша литература, казалось, стала скатываться с высоких российских Петровых вершин в низины какой-то племенной, этнически-великорусской, „фольклорной“ литературы с бесконечными мужиками и деревнями. Петербург давно перестали замечать, любить и понимать…»

Несколько дней назад в «Последних новостях» была опубликована статья Николая Бердяева под названием «Вопль русской церкви». Мы отвечаем не для полемики. В этом трагическом вопросе совести каждого из нас и совести всех нас само выражение «газетная полемика» уже является оскорблением для церкви. Для любого верующего очевидно, что превращение внутреннего вопроса христианской совести в предмет словесных игр политических, по сути, внецерковных и зачастую внехристианских умов на страницах газет является унижением, это оскорбление для толпы на Голгофе……

«С того прохладного сентябрьского утра 1825 года, когда император Александр I, откинув серую шинель, привстал в дорожной коляске и перекрестился на Казанский собор, прощаясь со столицей, в жизни государя и его таганрогской кончине можно обнаружить множество загадок и тайн, которые до сих пор остаются неразгаданными. Одну из таких малоизвестных загадок последних дней Александра, которую не знают русские читатели, мы и постараемся рассказать…»

Набережная Сены, где вытянулись горбатые книжные ларьки, над которыми шумят платаны, чем-то напоминает кладбище… Там, равнодушный ко всему букинист, облокотившись на угол ларя, обитый железом, выбивает пыльные войны и буколики, пыльных героев, пыльное вдохновение и пыльный вздор, связки старых книг, перевязанные бечевками. Одна из таких книг сейчас лежит передо мной на столе. Я постараюсь описать это загадочное существо…

«…снова вспоминаю я смутные слова стариков Московского полка, приходивших к моему отцу, тоже старому солдату, о том, как сверкал Медный Всадник над мятежной площадью, окутанной дымом картечей. Его видели простые солдатские глаза – возможно, как последнее грозное утешение, как грозное обещание. Ведь Петрово обещание не исполнилось: все еще нет непоколебимой России, умиротворившей стихии. Стихия лишь немного отступила, а не была побеждена…»

«…Добужинский – узник Петербурга. Маловероятно, что мастер когда-либо покинет этот северный город, и обсуждая Добужинского, мы неизменно касаемся его Петербурга. Белые ночи Достоевского, с их туманом и немощью, ужасами Гоголя, вереницами теней Гофмана, являлись ему Северной Пальмирой…»

«…Заветный перстень – это, по всей видимости, смутный отголосок неразгаданной любви поэта, фрагмент его таинственного романа. Что осталось от него: рисунки пером, строгие и грустные профили женских голов в рабочих тетрадях Пушкина, немного записок, пара пометок, старинные портреты и сам перстень…»

Казацкая грамота «Роспись об Азовском осадном сидении донских казаков», доставленная в Москву царю Михаилу Федоровичу азовским атаманом Наумом Васильевым, представляет собой трехсотлетнее казацкое послание, по своей простой и мощной выразительности едва ли уступающее «Слову о полку Игореве». Оно страшно и с потрясающей живостью приближает нас к той России, наполненной волей, кровью и долгом, которую мы уже разучились воспринимать. Торопливо, пусть даже фрагментарно, я постараюсь изложить это казачье письмо…

«…Большевистский погром разрушал Россию. Коммунисты с сильной ненавистью, по колено в крови, жестоко уничтожали русский народ, русский духовный облик и весь русский мир. Большевистские палачи с ужасающей последовательностью воплощали ненависть ко всему русскому в массовых расстрелах, осуждении людей на голод, полном искажении русской души, истреблении русских крещенских имен, названий русских городов и, в конечном итоге, самого имени России…»

«Тайна Александра I, его кончины в Таганроге или отречения от престола при жизни, остается неразгаданной и по сей день. Является ли это лишь праздным интересом, в основном не историков, а обывателей, в бесконечных спорах об Александре I, которые продолжаются и сейчас, или же есть нечто большее? Вероятно, есть. Потомки стремятся понять истинные исторические линии России, достичь самой сути и часто отвергают старые легенды и выдумки, официальные и неофициальные мифы истории. Иными и более критическими глазами на многое в нашем прошлом смотрит теперь потомок…»

Крупные губы, полуоткрытый широкий рот, безвольный вдавленный подбородок и маленькие глаза, настойчиво смотрящие сквозь стекла пенсне без ободков, – невыразительное и несущественное лицо молодого человека с впалой грудью, который мог бы быть и страховым агентом, и мелким чиновником… Это и есть портрет убийцы Столыпина…

«…Непонятно, откуда достали старую матушку-гильотину, проеденную червями, отсыревшую и, вероятно, гниющую уже много лет в темном углу музея. Теперь, как будто торжествуя, она снова высоко поднималась над улицей, а срезанный угол ее широкого ножа, шире не найдется ни на одной скотобойне, напоминал тень бычьей шеи над головами толпы…»

«О графе Брюсе кто не слышал – „сии птенцы гнезда Петрова… И Брюс, и Боур, и Репнин“, но никто не знает о графе по-настоящему. Я тоже не знаю. Только неясный образ его, окутанный холодным мраком, и само имя, с его необычной живучестью, с детства вызывало во мне смутный страх…»

«…Непостижимые молнии пронизывают лицо Петров, и человек онемел, замирает в столкновении, в свете грозы, уже не различая, где божественные, а где демонические черты. Ужас лица Петра – это ужас грозы, когда вспышки света переплетаются с тенями тьмы, сражение света и тьмы… Недавно я снова прочитал очерк Шубинского, который в детстве сильно испугал меня…»

Какое неожиданное свидание: чудесный русский фарфор, переживший все испытания революции и изгнания, словно завершив магический круг, вернулся в свой родной дом – в музейные залы Севрской мануфактуры. Елисаветинские и екатерининские кавалеры, турки с трубками, немецкие персонажи, маски, арлекины и медведи встретились с русскими крестьянками в синих сарафанах, веселыми мужиками в армяках, слугами, нищими и уличными торговцами. Здесь собрана старая фарфоровая Россия всех времен…

Многовековое мальтийское рыцарство (активное и в наши дни), с его подвигами и страданиями, с героической защитой рыцарского острова и таинственной связью с Россией, должно волновать русского посетителя в просторном и светлом зале Национальной библиотеки, где сейчас проходит выставка ордена. Не зря говорят, что у вещей есть свое дыхание. Это дыхание ощущается у витрин с орденскими сокровищами, грамотами и регламентами, перед множеством орденских книг, гербовиков и папских булл…