Иван Лукаш

«…Ярко сверкнул клинок, Калиостро выхватил шпагу. Клинком он машет в воздухе, тяжело дышит, напрягается. Вдруг он подпрыгнул, начертив на паркете круг. Сталь скрежещет. Языки огня бегут по границе. В огненный круг вошел Калиостро, размахивая шпагой по всем углам зала. И где сверкал клинок, там гасли огни, словно от удара ветра. Высоко, на черной завесе, пылает Златорозовый Крест. Калиостро поднялся к нему по ступенькам. Он пронзил шпагой воздух, столкнулся с кем-то в схватке – его отбросило со ступеней – хрипя, он снова бросился в бой…»

«…Боярыня Морозова и княгиня Урусова были раскольницами. Они перенесли все мучения лишь из-за того, что крестились тем двуперстием, которым до них крестились Филипп Московский, преподобный Корнилий, игумен Печерский, Сергий Радонежский и великая четверица святителей московских. Во времена Никона Сергий Радонежский и все сонмы святых, ранее просиявшие на русской земле, неожиданно оказались представителями той же старой двуперстной „веры невежд“, что и вера Морозовой и Урусовой. Это нужно понять в первую очередь, чтобы осознать нечто о образе боярыни Морозовой…»

«…Суть происходящего для нас, русских, заключается в том, чтобы вернуть человечеству человеческую Россию. Смысл мировых событий заключается в поиске и восстановлении нарушенного с 1914 года мирового равновесия. Это означает возрождение России, которая является главной основой этого равновесия. России не было все эти годы, и теперь уже преступно не осознавать и не наблюдать, к чему это привело всех…»

Командир лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка генерал Раух на следующий день поздравлял государя с рождением наследника и спросил, какое имя будет дано ему при крещении. – Императрица и я решили назвать его Алексеем. Надо же нарушить традицию Александров и Николаев… До семи лет при царевиче находилась русская нянька Марья Ивановна Вишнякова, а позже к нему был приставлен дядька, боцман «Полярной звезды» Деревенко…

С самого начала своего пути Мережковский будто взял на себя клятву богопознания: словно не испытывал медового, жадного, свадебного месяца творчества, периода немыслящего образа, радости ради самого образа. Он никогда не изображал землю и человека – всегда размышлял о них…

Доклад профессора И. А. Ильина, состоявшийся 30 апреля в Главном совете Российского центрального объединения, стал последним чтением профессора в Париже. Это произошло уже после того, как его публичные выступления, привлекавшие полные залы слушателей, создали для русского Парижа „ильинские дни“…

«…Национальной идее, кажется, недостает религиозного элемента, и без внедрения религиозного единства в нашу мысль и действия, без религиозной идеи, которая бы руководила нашими индивидуальными жизнями, невозможно создать новую национальную идеологию…»

Часовые гвардейцы в тот вечер заметили, как открылось огромное окно кремлевской спальни, и там появился император. Снег заполнял рукава его мундира и белый жилет. Затем окно закрылось с легким звоном, и часовые снова начали ходить взад и вперед. – Вы никогда не думали, Дарю, что этот снег… Что этот московский снег ужаснее московского пожара, – тихо произнес император…

«Возможно, это дерзко упоминать. Но каждый раз, когда я размышляю о зловещих и таинственных силах, которые окружали императрицу и императора, о еще не познанном мистическом мире государя, мне на ум приходят три, на первый взгляд, незначительные черты. Три черты, три детали всегда поражали меня…»

«…Таинственная и глухая Митава полна привидений… Это произошло в ветреный мартовский день 1797 года, когда российский губернатор и вице-губернатор, цехи и Софийский мушкатерский полк, выстроившись парадным строем, встречали в Митаве тяжелую, облепленную глиной дорожную карету короля Людовика XVIII, претендента на французский престол, свергнутого революцией…»

Многовековое мальтийское рыцарство (активное и в наши дни), с его подвигами и страданиями, с героической защитой рыцарского острова и таинственной связью с Россией, должно волновать русского посетителя в просторном и светлом зале Национальной библиотеки, где сейчас проходит выставка ордена. Не зря говорят, что у вещей есть свое дыхание. Это дыхание ощущается у витрин с орденскими сокровищами, грамотами и регламентами, перед множеством орденских книг, гербовиков и папских булл…

Какое неожиданное свидание: чудесный русский фарфор, переживший все испытания революции и изгнания, словно завершив магический круг, вернулся в свой родной дом – в музейные залы Севрской мануфактуры. Елисаветинские и екатерининские кавалеры, турки с трубками, немецкие персонажи, маски, арлекины и медведи встретились с русскими крестьянками в синих сарафанах, веселыми мужиками в армяках, слугами, нищими и уличными торговцами. Здесь собрана старая фарфоровая Россия всех времен…

«…Непостижимые молнии пронизывают лицо Петров, и человек онемел, замирает в столкновении, в свете грозы, уже не различая, где божественные, а где демонические черты. Ужас лица Петра – это ужас грозы, когда вспышки света переплетаются с тенями тьмы, сражение света и тьмы… Недавно я снова прочитал очерк Шубинского, который в детстве сильно испугал меня…»

«О графе Брюсе кто не слышал – „сии птенцы гнезда Петрова… И Брюс, и Боур, и Репнин“, но никто не знает о графе по-настоящему. Я тоже не знаю. Только неясный образ его, окутанный холодным мраком, и само имя, с его необычной живучестью, с детства вызывало во мне смутный страх…»

«…Непонятно, откуда достали старую матушку-гильотину, проеденную червями, отсыревшую и, вероятно, гниющую уже много лет в темном углу музея. Теперь, как будто торжествуя, она снова высоко поднималась над улицей, а срезанный угол ее широкого ножа, шире не найдется ни на одной скотобойне, напоминал тень бычьей шеи над головами толпы…»

«…– Держись за веревку! – закричал чернявый – Шар поднялся! Митрушкин широко раскрыл глаза, глотнул и захлебнулся воздухом. В ушах зазвучал свежий шум. Он наклонился через корзину и посмотрел вниз: песчаные откосы, ослепительный блеск, колебание туманов. Церковь выглядела как игрушка, а площадь – желтый круг, и там катятся черные точки – люди, словно черная ртуть. Земля уплывает, дрожа в серебристом тумане, сливаясь с тусклым дымом. – Прощай, земля! – вскрикнул Митрушкин и рассмеялся…»

Крупные губы, полуоткрытый широкий рот, безвольный вдавленный подбородок и маленькие глаза, настойчиво смотрящие сквозь стекла пенсне без ободков, – невыразительное и несущественное лицо молодого человека с впалой грудью, который мог бы быть и страховым агентом, и мелким чиновником… Это и есть портрет убийцы Столыпина…

Русский доктор с далекого поста за Дакаром уже второй год отправляет мне редкие письма. Иногда это краткие отрывистые заметки, а иногда — размышления. Тяжелая и душная Африка, страна черной магии, наполнила доктора чудовищными впечатлениями, среди которых есть и такие, о которых я никогда не слышал раньше…

«…И он лег лицом в подушку. И всё понял и вспомнил… Молодые белобрысые солдатики, его пехота в кожаных киверах и серых балахонах, с суконными погонами, на которых вензель „N“ и черные цифры 36, 39, 108, 304… Артиллерийские парки в снегах колеса черные колыхают. Свищут равнины. Его белый конь, снежный конь, а под копытами скользит мякоть, остывшие трупы. Генералитет головы перед ним обнажил. На тугих воротниках позументы, парча и парадные мундиры, как будто нафталином пахнут. От запаха нафталина он носом повел, поднял голову, а над ним – знамена, пики, орлы, и светлым снегом сияют горные вершины…»

«Тайна Александра I, его кончины в Таганроге или отречения от престола при жизни, остается неразгаданной и по сей день. Является ли это лишь праздным интересом, в основном не историков, а обывателей, в бесконечных спорах об Александре I, которые продолжаются и сейчас, или же есть нечто большее? Вероятно, есть. Потомки стремятся понять истинные исторические линии России, достичь самой сути и часто отвергают старые легенды и выдумки, официальные и неофициальные мифы истории. Иными и более критическими глазами на многое в нашем прошлом смотрит теперь потомок…»