Иван Лукаш

«…Большевистский погром разрушал Россию. Коммунисты с сильной ненавистью, по колено в крови, жестоко уничтожали русский народ, русский духовный облик и весь русский мир. Большевистские палачи с ужасающей последовательностью воплощали ненависть ко всему русскому в массовых расстрелах, осуждении людей на голод, полном искажении русской души, истреблении русских крещенских имен, названий русских городов и, в конечном итоге, самого имени России…»

«Возможно, вы еще помните письма балерины Карсавиной в „Сидней таймс“, которые были опубликованы и у нас, о немецком фильме „Патриот“. С благородной решимостью славная российская танцовщица выступила в защиту памяти самого несчастного из российских монархов, Павла Петровича…»

Казацкая грамота «Роспись об Азовском осадном сидении донских казаков», доставленная в Москву царю Михаилу Федоровичу азовским атаманом Наумом Васильевым, представляет собой трехсотлетнее казацкое послание, по своей простой и мощной выразительности едва ли уступающее «Слову о полку Игореве». Оно страшно и с потрясающей живостью приближает нас к той России, наполненной волей, кровью и долгом, которую мы уже разучились воспринимать. Торопливо, пусть даже фрагментарно, я постараюсь изложить это казачье письмо…

«…Заветный перстень – это, по всей видимости, смутный отголосок неразгаданной любви поэта, фрагмент его таинственного романа. Что осталось от него: рисунки пером, строгие и грустные профили женских голов в рабочих тетрадях Пушкина, немного записок, пара пометок, старинные портреты и сам перстень…»

«…Добужинский – узник Петербурга. Маловероятно, что мастер когда-либо покинет этот северный город, и обсуждая Добужинского, мы неизменно касаемся его Петербурга. Белые ночи Достоевского, с их туманом и немощью, ужасами Гоголя, вереницами теней Гофмана, являлись ему Северной Пальмирой…»

«…снова вспоминаю я смутные слова стариков Московского полка, приходивших к моему отцу, тоже старому солдату, о том, как сверкал Медный Всадник над мятежной площадью, окутанной дымом картечей. Его видели простые солдатские глаза – возможно, как последнее грозное утешение, как грозное обещание. Ведь Петрово обещание не исполнилось: все еще нет непоколебимой России, умиротворившей стихии. Стихия лишь немного отступила, а не была побеждена…»

Впервые в современном издании собраны редкие исторические повести рубежа XIX–XX века, принадлежащие перу писателя Ивана Лукаша и епископа Михаила (Семёнова). Их основа – подлинные документы, народные предания и воспоминания современников. Авторы стремились к исторической точности и избегали произвольного вымысла, сохраняя художественную силу повествования.Сборник открывается повестью о протопопе Аввакуме – исповеднике старообрядчества, почитаемом как священномученик. Его подвиг задаёт контекст, на котором раскрываются судьбы его ближайших сподвижниц: боярыни Феодосии Морозовой, её сестры княгини Евдокии (Марфы) Урусовой и Евдокии Уруслановой. Все они стали жертвами церковного раскола и приняли мученическую смерть, оставаясь верными древнему благочестию.Современники ценили эти повести за историческую правду и силу духовного чувства. Иван Лукаш умел соединять живое повествование с уважением к национальной традиции, а епископ Михаил писал как пастырь, обращаясь к сердцу читателя.Недаром Лев Толстой, размышляя о старообрядцах, замечал: «Старообрядцы сохранили живую веру, чего мы, господствующие, давно лишились». Эти слова точно передают дух сборника, где история и вера звучат вместе. Это напоминание о несгибаемом мужестве и духовной высоте людей XVII века.

«…Пожелтевшая записка 1883 года, обнаруженная среди бумаг петербургского художника с прикрепленной газетной заметкой об одной из „арфянок“, уличных певиц, которые в те времена бродили по питерским трактирам, – вот что лежит в основе этой книги. Это не биография Мусоргского, а роман о нем, – предание, легенда, – но легенда, которая, возможно, проливает свет на тайну его необычной и тревожной жизни…»

«…Погнутые фонари, груды дымящегося щебня, деревья, разбитые в щепы, печные трубы обрушенных домов, как черные клыки. Снаряды версальцев с горячим визгом рвутся над Триумфальной аркой, заваленной мешками. Барельефы в мелкой ряби осколков.Грохот грозного поединка Франции и Коммуны раскатывается над опустевшим Парижем…»

Несколько дней назад в «Последних новостях» была опубликована статья Николая Бердяева под названием «Вопль русской церкви». Мы отвечаем не для полемики. В этом трагическом вопросе совести каждого из нас и совести всех нас само выражение «газетная полемика» уже является оскорблением для церкви. Для любого верующего очевидно, что превращение внутреннего вопроса христианской совести в предмет словесных игр политических, по сути, внецерковных и зачастую внехристианских умов на страницах газет является унижением, это оскорбление для толпы на Голгофе……

Записки и документы о екатерининской революции 1762 года могли бы составить обширную библиотеку, настолько хорошо известны эти события. Однако на старинных полках все еще можно найти малоизвестные документы. Недавно мне попалась такая куриозная записка, написанная неизвестным свидетелем, в бартеневских архивах – «Осьмнадцатый век», которые также стали настоящей редкостью. Записка носит заголовок: «Похождения известных петербургских действ». Вот этот старинный и необычный рассказ о тех событиях, которые сама героиня считала революцией, и не без основания…

Отряхните пыль с обложек. Листы склеились и пожелтели. Эти тяжелые книги давно забыты в архивах и библиотеках. Но как только вы начнете их читать, как заря сквозь пыль принесет вам неугасимый свет, вечную свежесть, и вы сразу же услышите полный и бодрый разговор наших пудреных предков – точно светлый звон екатерининских рублей в тяжелой чеканке…

Набережная Сены, где вытянулись горбатые книжные ларьки, над которыми шумят платаны, чем-то напоминает кладбище… Там, равнодушный ко всему букинист, облокотившись на угол ларя, обитый железом, выбивает пыльные войны и буколики, пыльных героев, пыльное вдохновение и пыльный вздор, связки старых книг, перевязанные бечевками. Одна из таких книг сейчас лежит передо мной на столе. Я постараюсь описать это загадочное существо…

«С того прохладного сентябрьского утра 1825 года, когда император Александр I, откинув серую шинель, привстал в дорожной коляске и перекрестился на Казанский собор, прощаясь со столицей, в жизни государя и его таганрогской кончине можно обнаружить множество загадок и тайн, которые до сих пор остаются неразгаданными. Одну из таких малоизвестных загадок последних дней Александра, которую не знают русские читатели, мы и постараемся рассказать…»

В траве идут двое. С ними старый монашек, согбенный от жизни. Его белый холщовый подрясник и скуфья выделяются на фоне природы. В тонком свете мерцает морщинистое лицо с голубыми глазами. На нем сияет неземная чистота, небесная тишина. Такая целомудренная непорочность часто встречается на лицах пожилых русских мужчин. Все лесные звуки, свет и молчание словно запечатлены на лице старого монашка. А рядом с ним медведь. Рука монаха лежит на загривке медведя. Над жесткой шерстью вьется холодный дым…

Вероятно, вы, как и я, впервые услышали о письмовнике Курганова от Пушкина, и вас, как и меня, с юности волновала эта загадочная книга и этот неизвестный Курганов. Помню, будучи гимназистом, я искал его среди пыльных старинных книг на петербургском Александровском рынке. Я четко представлял себе синие, шершавые страницы письмовника – мне тогда казалось, что он должен быть напечатан на бумаге, похожей на ту, в которую оборачивали сахарные головы. Однако я нашел письмовник только два года назад в Риге…

Багряница кленов. Клены шуршат, как в Петербурге. Я подобрал листок, он оказался кисловатым и прохладным, на длинном стебельке, который заканчивается маленьким козьим копытцем. Кленовые листья, желтоватые по краям и пунцовые у стеблей, напоминают стылую зарю, румяное зимнее небо. Так уже было, только я был другим…

«…Однако Петербург – магический жезл России – уже давно начинает угасать в сердцах людей. Если московское сердце еще билось, то гений Петербурга постепенно тускнел. Вспомните, что после Пушкина и Гоголя у нас практически не осталось ни одного певца Петербурга, а после Толстого наша литература, казалось, стала скатываться с высоких российских Петровых вершин в низины какой-то племенной, этнически-великорусской, „фольклорной“ литературы с бесконечными мужиками и деревнями. Петербург давно перестали замечать, любить и понимать…»

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, освободитель Москвы, является одной из ключевых фигур в победе над Смутой. Однако его личность остается не до конца понятной. Мы знаем, что он вместе с Мининым и нижегородским ополчением освободил Москву. Но информация о том, как формировался характер князя Дмитрия Михайловича в условиях Смуты, остается скудной. Именно в том, как складывались русские души в это трудное время, можно, возможно, найти параллели с нашими современными реалиями...

«…Корнилов – центральная фигура русского послереволюционного существования. Наша внутренняя ось, вокруг которой все вращается. Другой не существует. И если Россия возродится – это произойдет через то, как остатки нации изгнания, подобно лохмотьям живого знамени, объединяются с нацией…»