Говорящая обезьяна

Тайнобрачие в России, безусловно, существует и имеет довольно большие масштабы. Вряд ли в каком-либо общественном круге не известно хотя бы об одном супружестве, которое не является полностью законным или даже совершенно незаконным. Тем не менее, все эти браки кем-то зарегистрированы и где-то записаны, и они терпятся "ради слабости человеческой" и из-за страха перед суровой строгостью неподатливого закона. Наша ситуация такова, что мы, похоже, не можем обойтись без нарушения закона…

«…Однажды ночью Христо слышит, что его жена не спит, а молится. Он стал прислушиваться к её молитве. И услышал, как она обращается к Богу: „Господи Боже мой! Ты не послал нам богатства, мы трудились и пели песни, не жаловались; Ты послал нам болезни, и мы не роптали на Тебя; пошли нам дитя, чтобы оно могло заботиться о нас, когда мы постареем и станем немощными“…»

«Эхъ, молодость, молодость! Широко ты, словно полая вода, разливаешься по необнимаемымъ очами долинамъ открывающейся предъ тобой жизни; вольно шумятъ шаловливыя волны твои, убѣгая отъ берега, гдѣ стоить пріютъ, взлелѣявшій тебя, развернувшій лихія твои силы, пустившій тебя ширять по поднебесью сизымъ орломъ. И что за крѣпость въ твоихъ гибкихъ членахъ! Что за раздолье въ твоихъ замысловатыхъ затѣяхъ!..»Произведение дается в дореформенном алфавите.

«Божедомы» – ранняя редакция романа «Соборяне»

«… Менее всего Случевский был художник. Он писал свои стихи как-то по-детски, каракулями, – не почерка, а выражений. В поэзии он был косноязычен, но как Моисей. Ему был нужен свой Аарон, чтобы передавать другим божеские глаголы; он любил выступать под чужой маской: Мефистофеля, „одностороннего человека“, духа („Посмертные песни“), любил заимствовать чужую форму, хотя бы пушкинской поэмы. Когда же, в „Песнях из уголка“ например, он говорил прямо от себя, все у него выходило как-то нескладно, почти смешно, и вместе с тем часто пророчески сильно, огненно ярко. В самых увлекательных местах своих стихотворений он вдруг сбивался на прозу, неуместно вставленным словцом разбивал все очарование и, может быть, именно этим достигал совершенно особого, ему одному свойственного, впечатления. Стихи Случевского часто безобразны, но это то же безобразие, как у искривленных кактусов или у чудовищных рыб-телескопов. Это – безобразие, в котором нет ничего пошлого, ничего низкого, скорее своеобразие, хотя и чуждое красивости. …» (В.Брюсов)