Константин Леонтьев

«…В одном из последних номеров „Современных известий“ напечатаны очень любопытные сведения о „женском вопросе в Японии“.В этой Японии, недавно еще столь своеобразной и таинственной, а теперь, по-видимому, «бесповоротно вступившей» тоже на «всеспасительный» путь европеизма, умы заняты, между прочим, и женской эмансипацией, женской равноправностью и тому подобным. На многоженство начинают смотреть как на величайшую несправедливость, и японские дамы требуют себе права гражданского голоса на выборах…»

«…Дворянин, даже и не слишком „столбовой“, – гораздо более чем купец, церковник и разночинец, – привык начальствовать над крестьянином; эта власть ему сродна и нередко даже приятна, он не прочь так или иначе «командовать» над мужиком; но всякий справедливый человек согласится с тем, что он же, дворянин, – и пожалеет мужика, и заступится за него, и даже иногда и побалует его гораздо охотнее, чем «коренной» купец, разночинец, церковник и в особенности чем свой же брат, разбогатевший мужик…»

«…Во времена Екатерины II у поляков было стремление к сближению с Россией; по крайней мере были признаки этого в религиозной сфере латинской западной России. Римско-католическая коллегия в Петербурге и деятельность латинского митрополита Сестренцевича служат слабым напоминанием о зародившемся тогда желании русских латинян ослабить цепи, связывавшие их с папой, и усилить связь с их новым отечеством – Россией. Но что же из этого вышло в ближайшее затем время? Латинские глумления над западно-русскими униатами, двенадцатый год и список ксендзов, участвовавших в смутах 1831 и 1862–63 годов, служат вопиющими доказательствами всегдашнего преобладания в поляках фанатического, ультрамонтанского направления…»

«Если вы любите, господин мой, слушать истории разные про то, как живут люди в Турции и что случается в наших местах, – я расскажу вам, как влюблен был один молодой сулиот наш Костаки в дочь богатого купца, Стефана Пилйди, и как он на ней женился…»

«Рукопись эту я получил недавно. Автор ее скончался около года тому назад в своем имении. Он поручил одному из своих родственников передать ее мне вместе с другими отрывками из своих воспоминаний. Хотя мы с покойным Ладневым друзьями не были и встретил я его в жизни моей всего два раза, но обе эти встречи были самые благоприятные для сближения…»

Михайло сначала испугался барских слов, но затем взял себя в руки, кашлянул в сторону и принялся за дело. Вот как он действовал: сначала достал из кармана настоящий ланцет, завернул рукав рубашки больного на мускулистой руке и перекрестился. Затем приложил ланцет и, как только пустил кровь, все ахнули! Он не только выпустил три чашки крови из руки, но и приставил ему в ноздри двух пиявок, делал еще что-то – и через полчаса Петр Васильевич стал дышать гораздо легче. Барыня тут же вручила Михайлу красную депозитку и сказала:– Ну, Миша, Бог тебя вознаградит, я уж не забуду!..

«…Нет сомнений, это действительно просто, очевидно и возвышенно – сделать первый шаг к примирению двух Церквей, которые долго были враждующими, но внутренне связаны общей „благодатью“, как еще раньше утверждал сам Соловьев. Конечно, стоит лишь христианину на мгновение представить, что обе Церкви – Восточная и Западная – вместо того чтобы изнурять себя борьбой друг с другом, объединили бы свои разнообразные силы против общего врага, против неверия, против всемирной революции. Стоит, говорю я, христианину лишь на мгновение представить это, чтобы его сердце наполнилось радостью!..»

Константин Николаевич Леонтьев начинал как писатель, публицист и литературный критик, однако наибольшую известность получил как самый яркий представитель позднеславянофильской философской школы – и оставивший после себя наследие, которое и сейчас представляет ценность как одна и интереснейших страниц «традиционно русской» консервативной философии.

«…Пришлось нам вскоре встретиться и с французами. Сколько мы ехали – не помню; только остановились под вечер на лужочке, у рощи какой-то, лошадей покормить и сами поужинать. Слышно было, что неприятель близко. У людей наших у всех были топоры и ножи, а кой у кого даже и ружья; хоть и плохие, а ружья. …Вдруг как выскочит из рощи всадник на сером в яблоках коне…»

«…Общины крестьянские очень сильны общей стихийной массой своей; но ведь давление „интеллигентного“ индивидуализма в разнородной совокупности своей еще несравненно сильнее. Как ни разрозненна в своих интересах эта интеллигенция наша и как ни разнообразны в ней оттенки личных мнений – есть нечто преобладающее в ней до подавляющего большинства, это – вера в либеральный общечеловеческий прогресс, чего у простолюдина нашего, слава Богу, еще нет…»

Москва отметила памятные мероприятия в честь великого русского поэта. Церковь сама одобрила поэзию через творения Онегина и Годунова. Звучали речи, декламировались стихи, люди восхищались и даже плакали… Много говорили, и говорили хорошо! Ф. М. Достоевский… высказывал из духа пушкинского гения пророческую идею о «космополитическом» предназначении славян. В газетах были опубликованы еще речи г. Островского и И. С. Аксакова о «медной хвале» поэту, а также речь г. Каткова, вызвавшая столько обсуждений, о «примирении». Все это порождает множество разнообразных и даже противоречивых мыслей…

Когда я (в 49-м году) учился на первом курсе, я уже много слышал об Иноземцове, но ни разу его не видел. О нем отзывались прекрасно; почти все говорили, что он симпатичный и благородный человек. Однако некоторые, сравнивая его с Овером, утверждали, что Овер – практический врач, а Иноземцов – теоретик, увлеченный системами. Я помню спор двух московских дам: одна поддерживала Овера, другая – Иноземцова. «Нет, мой друг, – воскликнула, наконец, защитница Овера (как врача), – если бы от меня зависел выбор, я бы любила Иноземцова, а лечилась бы у Овера… Федора Ивановича можно обожать, но он бы постоянно „питал меня млеком“, а я этому не верю…»

«…– А вот как я начну раскошеливаться! – закричал наймист и, полон ярости, ударил говорившего крепким кулаком в лицо. Здоровяк пошатнулся. – Вот, на тебе! – произнес он другому и с размаху угостил его в грудь. Тот рухнул на землю с стоном. Казалось, победа была на стороне моего героя; но тот, кто до сих пор не участвовал в драке, внезапно схватил его сзади за руки. Началась ужасная борьба. Лежавший вскочил и с ненавистью накинулся на него. Наймист не сдавался: ему было жаль отдавать деньги. Шляпа слетела с него, русые кудри растрепались; по лицу, бледному от усилий, катился пот; красная рубашка, которую он надевал для Параши, висела клочьями на его белой и мускулистой груди…»

«…У старухи распухла нога; Руднев купил на свои деньги камфары и спирту и сказал: „Растирать, а завтра сделаю бинт и бинтом тебе…“ А старуха подумала „винт“ и, когда он вышел из избы, подняла крик, что над ноженькой своей баловать не даст, и чорт бы старого барина взял, что он ее научил Ваську-дурака призывать. Камфару забросила, а спирт выпили внуки старухи…»

«…Однажды ночью Христо слышит, что его жена не спит, а молится. Он стал прислушиваться к её молитве. И услышал, как она обращается к Богу: „Господи Боже мой! Ты не послал нам богатства, мы трудились и пели песни, не жаловались; Ты послал нам болезни, и мы не роптали на Тебя; пошли нам дитя, чтобы оно могло заботиться о нас, когда мы постареем и станем немощными“…»

«Наши войска отступили из Керчи и сдали ее без боя союзникам 12 мая в 55-м году. Я пишу это на память, не обращаясь ни к каким источникам; но я уверен, что не ошибся, это действительно произошло 12 мая. Есть события, которые так глубоко нас поражают, что мы не в силах их забыть, даже если бы и хотели. Они могут вызывать радость или горе, торжество или страдание – не имеет значения; забыть их невозможно…»

«Двенадцать лет тому назад я гостил долго на Святой Горе. Все, не только подвижническое, но и просто сказать – христианское, для меня тогда было как будто ново; но это, новое, было не в самом деле чем-то новым, но непростительно и легкомысленно забытым; и вот, живя на Афоне, я постепенно опять научился всем сердцем понимать те самые мысли и слова, которые я слыхал давно и знал с детства, но которых истинный смысл был мною пренебрежен и не понят. Мне хотелось по-своему писать об этих словах и мыслях, об этих названиях и чувствах…»

«…В наше смутное время, и раздражительное, и малодушное, Вронские гораздо полезнее нам, чем великие романисты, и тем более, чем эти вечные „искатели“, вроде Левина, ничего ясного и твердого все-таки не находящие…О романистах я сказал там прямо: «Без этих Толстых, то есть без великих писателей-художников, можно и великому народу долго жить, а без Вронских мы не проживем и полувека… Без них и писателей национальных не станет, ибо и сама нация скоро погибнет…»

«Я с Илией познакомился в Элладе. Я украл у него лошадь, и он мне это простил.Илиа живет теперь в Ксеромеро, в селе Завица…»

Но в Адрианополе были одни поляки, а в Тульче – другие. В Адрианополе обитали львы и тигры эмиграции; здесь же встречались гиены и шакалы её. Там царило военное барство, «достойные» польские дворяне на службе у турок, смелые офицеры Садык-паши в красных фесках с кистями, со шпорами, кривыми саблями, красивыми лицами, яркими мундиром, хорошими манерами и заметным положением в обществе. А на Дунае – жалкий пролетариат эмиграции, какие-то разночинцы, голодная шляхта, старые сюртуки без пуговиц, оборванные тулупы, худые сапоги, иссушенные лица, неприглядный вид. К моменту моего приезда, впрочем, таких поляков в городе осталось немного...