Анна Романченко

«Теперь могу с некоторым благоприличием показаться на глаза Софье Николаевне и напомнить ей о себе. В объеме 50 часов, я был 18 часов на коне, более 6 часов на ногах, карабкаясь на горы и спускаясь с гор, и часов пять отдыхал, если можно назвать отдыхом живую пытку жертвы, преданной на терзание комарам, мушкам и разным другим человеколюбивым насекомым, которые оказали мне по-своему гостеприимство в Турецкой избе селения Бувар-баши (глава ключей) и не давали мне прозаически заснуть в поэтической святыне, где некогда стояла знаменитая Троя…»

«Думаю, что вы уже достаточно осведомлены об эпистолярности изучаемого вами объекта, поэтому не очень удивляетесь продолжительному молчанию. Во всяком случае срок оказался достаточный. Настала пора отвечать, но тут опять у вашего объекта начинает выступать субъективное мнение по существу работы.Вот первые два вопроса: о бабушке и маме. Мне здесь почудилось что-то не так, какое-то направление в генеалогию, когда внимание должно быть направлено на социальную среду, независимо от родственных отношений. Может быть, я бестолково об этом говорю? Постараюсь это же разъяснить более длительным путем…»

«Это было давно, в тридцатом году, во время первой холеры. В Москве тогда царила тишина. Люди вставали с рассветом и ложились спать с заходом солнца. Движение ощущалось только в центре города, да и то не на всех крупных улицах, а в отдаленных районах, особенно в будние дни, целыми днями не было ни прохожих, ни проезжих. Ворота были заперты, окна закрыты, занавески опущены. Захолустье представляло собой нечто таинственное…»