Иван Горбунов

«Он действительно стал лютым, как волк! Целыми днями бродит, не понимая, на ком злость выместить. Если бы не Егорушка, нам всем пришла бы беда; он хоть своими силами нас защищает, до полусмерти парня избил…»

«Жидок народ стал, и купечество все смешалось, так что настоящих-то и не видать совсем. Бывало в ярмарку-то от самой Москвы вплоть до Нижнего стон стоит. Купец-то, бывало, всю душу выкладывает. На, говорит, смотри, какая она такая есть…»

«В Красненькой повстречал купца, и все они там пили… Купец, если выпьет, с нашим братом не чурается – садись рядом и все это… если у него попросить денег, хоть умирай, не даст, а вот что касается пьянства – ты ему первый приятель…»

«Говорят, у него много залежных денег. Вот, ребята, будь у нашего брата сейчас деньги – мы бы не стали так болтать, устроили бы настоящую заварушку! Я бы этот трактир снял, или…»

«Ну, Бог с ней! Ведь Бог все видит!.. Отец и денно, и нощно пекся об ней, а она против родителя… Захотелось вишь благородной, барыней быть захотелось!.. Ведь она, матушка, без моего благословения с барином под венец-то пошла. Да я ей, матушка, и то простил. Я ей все отдал: все, что еще старики накопили, я ей отдал. На, дочка, живи, да нашу старость покой, а она… ну, Бог с ней! Ты подумай, матушка, кабы я пьяница был…»

«Ну, выпей. Это может тебя развеселить, и, возможно, ты скажешь что-то более разумное. Хотя я и неуч, такова уж воля Божья, но я на чести: о том, чего не понимаю, и говорить не стану. Ты, возможно, обучил четыре рихметики, а мне с тобой не сладить. Осталось одно – выпить от горя. Прости меня, Господи!..»

«А я ночевала в келье у матушки Илларии, и она рассказывала мне о божественном, о жизни и о том, как мы должны жить. И такой глубокий сон меня одолел – сидя, я уснула. Вижу, что нахожусь в большой пещере, вся она, словно, позолоченная, а на полу лежат самоцветы… Иду я по этой пещере, а за мной идут старцы, все, словно, старцы…»

«И клад, ежели когда попадается, – все в лесу… Что за причина, братцы: тетка Арина девять зорь ходила за кладом. Станет копать – все уходит, пойдет домой – опять покажется. Так и не дался…»

«Это было давно, в тридцатом году, во время первой холеры. В Москве тогда царила тишина. Люди вставали с рассветом и ложились спать с заходом солнца. Движение ощущалось только в центре города, да и то не на всех крупных улицах, а в отдаленных районах, особенно в будние дни, целыми днями не было ни прохожих, ни проезжих. Ворота были заперты, окна закрыты, занавески опущены. Захолустье представляло собой нечто таинственное…»

«Они действительно строгие, это правда, но народ умный. Теперь вот, хоть бы взглянуть на эти воздушные шары: страх охватывает, как может человек подняться в бескрайнюю высоту? А кто все эти люди? – Все немцы…»

«Только что, господа, условие теперь таково: пить нужно не отставая от других судопромышленников; обгонять можно, а отставать нельзя, у нас в контрактах это прописано. Иначе произойдет скопление судов, задние баржи и коноводки будут испытывать притеснение, что приведет к убыткам для хозяев!»

Деревенский воздух оказал на меня сильное влияние. Когда мы с княгиней находились за границей, я была так больна, что все лучшие врачи отказались: они говорили, что она не может справиться с этой болью из-за своего нежного воспитания…

«Целый день они у меня тут. Вот жара-то спала, все сейчас прибегут. Васютка уж вон там под ивой старается, удит. С большим мне, друг, хуже, верно тебе говорю… не люблю… а парнишка придет – первый он у меня человек. Ты думаешь – парнишка что? Он все понимает, все смыслит, только не бей его, не огорчай…»

«Я раз шесть имел дело с уголовным правом, но, слава Богу, только один раз оказался под сильным подозрением. А как-то раз было: если бы поймали, то миногами бы угостили…»