Юмор, сатира

Мальчик Слава очень стремится к похвале (например, от мамы или учителя), но его почти никогда не хвалят. Всё дело в том, что у него «ужасный характер», и он часто оказывается в забавных ситуациях. К тому же он подбивает своего приятеля Васю – то сбежать с уроков, то подразнить Славину бабушку... Великий мастер юмора Виктор Голявкин заставит читателей этой книги не только искренне посмеяться над шалостями и размышлениями Славика, но и почувствовать симпатию к этому удивительному мальчику.

Виктор Голявкин – детский писатель-юморист, автор забавных коротких рассказов, которые нравятся не только детям, но и взрослым. В 2002 году Международный совет по детской книге удостоил писателя Почетного диплома. Рассказанные на этом диске «Веселые рассказы» – это множество комичных эпизодов из жизни младших школьников, которые невозможно слушать без смеха, особенно в исполнении выдающегося актера, Народного артиста России Вадима Яковлева. Беда. Трубачи В шкафу Вязальщик. Я смотрю в окно Две шапки Дело не в том… Как я Новый год встречал Друзья. В любом деле нужно уметь работать. Друзья. Кисель. Больные Как мы на самолёте летали. Лукьян. И мы помогали Как я всех обмануть хотел. Как тётя Фрося разрешила спор Как я под партой сидел. Передвижение комода. Болтуны Как я помогал маме мыть пол. Новая рубашка. Все куда-нибудь идут Козёл-баран Маленькие фантики Мы играем в Антарктиду Неохота всё время пешком ходить. Был не крайний случай. Моя работа. Никакой я горчицы ни ел Пара пустяков Про металлолом Птичка. Коньки купили не напрасно. Путешественник Пятнадцать третьих. Крути снежные вертя Разговор по телефону. Огурцы Секрет Судьба одной коллекции Тетрадки под дождём. Яандреев Трубачи. Подходящая вещь. Премия. Тыква в сундуке У нас нет билетов Удивительная коллекция Язык. Привычка. Как я писал стихи

Вагинов К.К. (1899-1934) – участник группы ОБЭРИУ, писатель гротесковой прозы. В этой книге с игривым названием разворачиваются настоящие страсти.

Иногда приятно взглянуть на человеческие страсти, поступки и стремления со стороны, не будучи полностью вовлеченным в происходящее. В процессе наблюдения человек ощущает себя выше остальных, так как он может, не волнуясь, с доброй и немного ироничной улыбкой следить за всем, что происходит. Если он мудр, такое созерцание приносит ему огромное удовольствие. Не напоминает ли он тогда самому себе доброго, прекрасного бога, который беспристрастно наблюдает за смешной суетой и курьезным столпотворением в человеческом муравейнике? …

«… Я уже не видел Кирпичева… не помню, сколько прошло времени. Петербург — странный город: кажется, что только позавчера встречался на Невском с каким-то знакомым. А он за это время успел либо объехать Европу и жениться на вдове из Иркутска, либо застрелился полгода назад, либо уже десять месяцев сидит в тюрьме. И, напрягая память, я вспомнил, что действительно не видел Кирпичева уже месяцев пять-шесть. А может, и два года. Странно, как живут некоторые из нас. …»

«Когда я дочитал до конца свою новую повесть – все присутствующие сказали:– Очень хорошо! Прекрасное произведение!Я скромно поклонился. Сзади кто-то тронул меня за плечо:– Послушайте… извините меня за беспокойство… послушайте…Я обернулся. …– Что вам угодно?– А то мне угодно, милостивый государь мой, что повесть ваша совершенно неправильная! Уж я-то знаток этих вещей… …– Вы… что же, критик?– Бухгалтер. …»

«… Я спустился со скамейки на песок, укрыл голову в руках и заплакал: – Бою-юсь! Они меня убьют… В ее взгляде засияла глубокая нежность. Она долго гладило меня своей крошечной, неуверенной ручкой по голове, затем похлопала по плечу и с покровительственным тоном произнесла: – Ничего, пойдем! Я тебя спасу. В тот момент она, вероятно, очень меня любила своим детским сердцем – большим, трусливым, беспомощным… Она считала, что ее рука – единственная опора для меня в этом жестоком мире. И, вероятно, в ее чувствах ко мне был легкий налет презрения – презрения культурного, уверенного в безопасности человека к испуганному суеверному дикарю. Позже я расскажу, по какому поводу вспомнился мне этот незначительный разговор с четырехлетней девочкой…»

«Саксаулова удивило: с молодым человеком Чипулиным он был очень мало знаком, и тем не менее Чипулин, встретив мужа и жену Саксауловых на вокзале, закричал от радости, завертелся и, поцеловав дважды ручку госпожи Саксауловой, признался, что никогда ему не выпадала на долю более приятная встреча. …»

В организме человека обитают миллионы опасных микробов, но вместе с ними находятся и другие, не менее вредные, которые ведут безжалостную борьбу с первыми, взаимно нейтрализуя друг друга. Если бы это было иначе, человечество давно бы исчезло. У математиков это выражается иначе: – Минус на минус дает плюс.

«… И действительно, всё как всегда. Буфетчик у буфета, наливая мне рюмку лимонной водки, говорит, что "были Николай Николаевич и спрашивали о вас", не дождавшись ответа, поливает шофруа из утки соусом кумберленд и, не спрашивая, выдавливает на икру пол-лимона. А сбоку подходит француз-метрдотель и с милой улыбкой говорит: – Вот, Аркадий Тимофеевич, говорят: заграница, заграница! А вы посмотрите, какие мандарины мы получили из Сухума – они в десять раз лучше заграничных! Я вам пришлю попробовать. …»

«… – Хорошо! Печатайте сто, только вот так: пятьдесят экземпляров одного сорта и пятьдесят – другого. – На разной бумаге? – Нет, я имею в виду разные сорта. На одних напечатайте так: «Светлейший князь Иван Иванович Голенищев-Кутузов», а на других просто: «граф Петр Петрович Шувалов». Ну, добавьте разные коронки, вензеля – как полагается. Я с интересом наблюдал за этим представителем известнейшей дворянской русской фамилии и немного недоумевал: какая же из двух фамилий принадлежала этому озабоченному господину? …»

«…Больше всего меня раздражает то, что какой-либо недовольный читатель, ознакомившись с изложенным ниже, скривит лицо в отвращении и с надменным тоном произнесет: – Не может быть такого в жизни! …»

«… Эта бесконечная, жестокая борьба с буквой „щ“ не мешала Сережке Морщинкину время от времени создавать стихи, которые вызывали удивление и страх у тех, кто их получал. Стихи писались совершенно новым способом…»

В еженедельном журнале, в рассказе молодого беллетриста, я наткнулся на следующие строки: «Как прекрасны бывают предрассветные часы, когда вся природа готовится погрузиться в сон, когда поля укрываются белоснежной пеленой тумана, а усталые и изможденные за день крестьяне ведут свои стада лошадей и других животных на покрытые изумрудной зеленью пастбища под нежные лучи утреннего солнца. В такие спокойные закатные часы мне хочется размышлять о чем-то недостижимом, несбыточном». Не нужно и говорить, что меня сильно возмутили эти странные и запутанные строки. Я поспешил призвать автора к ответу, чтобы отбить у него желание вмешиваться в то, что его не касается. …

Его христианское имя — Иван Аптекарев, уличная кличка сократила его до «Ваньки Аптекаренка», а я в своём пугливом и кротком сердце назвал его: Страшный Мальчик. Действительно, в этом мальчике было нечто жуткое: он жил в местах совершенно неизученных…

В холодный декабрьский мороз пианист Зоофилов находился в комнате своего знакомого чиновника Трупакина и сказал ему следующее: – Не могли бы вы, милый, одолжить мне вашу волчью шубу на неделю? Мне нужно ехать на концерт в Чебурахинск, а мое пальто слишком тонкое. До Чебурахинска на лошадях еще около тридцати верст. Сделайте хорошее дело – дайте шубу на недельку. – А вдруг она потеряется? Вдруг вы ее не вернете? – Ну что вы… Как такое возможно! – А вдруг она мне самому понадобится? – Но у вас же есть другая, новая. Чиновник Трупакин прикусил сухими губами сизый ус и посмотрел в окно…

Сначала кто-то долго пытался найти замочную скважину с помощью ключа. Человек, который это делал, использовал такой метод: оттолкнувшись, он падал на дверь с ключом, прижатым к животу, в надежде, что ему удастся случайно вставить ключ в замочную скважину. Но это напоминало лотерею-аллегри, где из ста пустых билетов только один был выигрышным…

«В буфетной комнате волжского парохода за стойкой стоял здоровеннейший мужчина и бил ладонью руки по лицу качавшегося перед ним молодого парня.У парня было преравнодушное лицо, которое, казалось, говорило: «Да скоро ты, наконец, кончишь, господи!» …»