Аркадий Аверченко

«… – Я могу быть вам очень полезен.– Да? Чем?– А, видите ли, я с ног до головы набит различными идеями; я, так сказать, ящик Пандоры, с тою лишь разницей, что содержимое ящика Пандоры было – змеи, а я – вместилище идей.– Чего же вы хотите?– Поделиться с вами. Вдвоем мы сможем завоевать весь мир. …»

Курорт был итальянским, и поэтому отдыхающие не спеша общались между собой на немецком, английском, польском и французском языках – на всех языках, кроме итальянского. Где же купаются итальянцы, и купаются ли они вообще – это остается совершенно загадкой.

«… Все покинули меня, несчастного, я никому не нужен, все меня забыли… Хочется плакать. Даже горничная куда-то ушла. Наверное, решила: брошу я своего барина, на что он мне – у меня есть свои дела, а до барина мне нет никакого дела. Пусть сидит на диване, как сыч. Боже, как же обидно! В передней раздался звонок. …»

«… Отлично, черт возьми! Надо бы закричать что-то, захрюкать и вылететь как камень из пыльного помещения тихого училища – побежать по усыпляющей от жары улице, вытворяя ногами самые неожиданные акробатические трюки. Но нельзя. Нужно учиться. Внезапно среди общего творческого процесса Кругликову Капитону приходит в голову разрушительный вопрос: «А зачем, собственно, учиться? Действительно ли это необходимо?» …»

Сегодня утром, развернув газету и пробегая от нечего делать по отделу объявлений, я наткнулся на такую публикацию: «Натурщица – прекрасно сложена, великолепное тело, предлагает художникам услуги по позированию». Хи-хи, – засмеялся я про себя. – Знаем мы, какая ты натурщица. Такая же, как я художник… Потом я задумался. Поехать, что ли? …

«… Я отодвинул ее от себя и, обижаясь, спросил:– Зачем ты смотрела в зеркало? Разве в такую минуту об этом думают?– Видишь ли, – сконфуженно объяснила она, – ты немного неудачно обнял меня. Ты сейчас обвил руками не талию, а шею. А мужчины должны обнимать за талию.– Как… должен? – изумился я. – Разве есть где-нибудь такое узаконенное правило, чтобы женщин обнимать только за талию? Странно! Если бы мне подвернулась талия, я обнял бы талию, а раз подвернулась шея, согласись сама…»

«… – Ах, Марья Игнатьевна, – обратился он, всплеснув руками к хозяйке. – Я только что вернулся с дачи, и там, представьте себе, выпал град размером с орех. Просто ужас! Я даже захватил с собой несколько градин, чтобы показать вам. Где же они?.. Вот тут в кармане, в спичечной коробке. Гм!.. Что это может значить? Мокрая… Он вытащил из кармана совершенно размокшую спичечную коробку, брезгливо открыл ее и с любопытством заглянул внутрь. – Какой черт! Куда же они пропали? Я сам положил шесть штук. Гм!..»

«Чудеса можно делать из-за чего-нибудь: из-за голода, честолюбия или из-за любви к женщине. … Однако я совершил однажды чудо, не будучи движим ни честолюбием, ни голодом, ни страстью к женщине. …»

«… Хозяйка дома подошла ко мне с маленьким приземистым человечком из оставшихся и сказала: – А вот с вами в одной комнате будет Максим Семеныч. Конечно, я предпочел бы отдельную комнату, но, осмотрев этого незнакомца, решил, что если уж выбирать из нескольких зол, то лучше выбрать меньшее. – Пожалуйста! – Вы ничего против не имеете? – робко спросил Максим Семеныч. – Помилуйте… Почему же? – Да видите ли… Дело в том, что я трудный компаньон…»

«Я чрезвычайно люблю детей и без притворства могу утверждать, что они тоже любят меня. Однажды я открыл настоящий путь к детскому сердцу, так основательно, что потом и сам пожалел об этом…»

«… – Вы слышали, как я вернулся вчера ночью через стену? – Вчера? Нет, не слышал. – Ага! Значит, спали. – Нет, не спал. – Почему же не слышали? Стена ведь тонкая. – Почему? Потому что вы вчера вообще не возвращались. …»

«…– Дмитрий Михайлович, почему вы целуете мою руку! Это неправильно. – О, не отталкивайте меня, Евгения (вместо Женички-то!) Петровна. Однако все это будет позже. А пока Доде – шесть лет, и никто, кроме матери и отца, не знает, как его зовут на самом деле: Даниил ли, Дмитрий ли или просто Василий (бывают и такие уменьшительные у заботливых родителей). …»

«Однажды я ехал в поезде, имея в кармане две тысячи рублей наличными. В купе вагона нас было двое: я и еще один господин – самого продувного вида.Еще когда не зажигали огней, я уже решил, что этот господин не прочь обокрасть меня, а когда наступил вечер, я готов был дать голову на отсечение, что мой сосед не кто иной, как самый зловредный, опытный, хитрый вор без всяких твердых принципов и устоев. …»

«… – Вот, к примеру, через неделю назначено мое дело. Меня привлекают к ответственности за то, что я перепечатал заметку о полицеймейстере, который избил еврея. – Он что, не бил его? – Он-то действительно бил. Но говорят, что это нельзя было разглашать в прессе. Он бил его, так сказать, доверительно, не для печати. …»

«… В комнату вошел один из рецензентов. Он сбил с ног кресло, которое оказалось у него на пути, вежливо поклонился портрету Толстого и, обратившись к печке, спросил: – Вы, кажется, теперь управляете театром? Куда мне следует пойти сегодня? …»

«… Ты ведь знаешь, что нет ничего сложнее, чем написать письмо. Можешь провести несколько часов, читая самую глупую книжку, можешь играть в шахматы всю ночь; в конце концов, можешь просто сидеть в кресле, уставившись в ковер, и размышлять целый час, есть ли рифма к слову „барышня“? Но вот на ответ на письмо у тебя никогда не найдется двадцати минут. В способе отвечать на письма есть своя особая психология: получив письмо, ты думаешь: „Эге, на это письмо я точно отвечу. Обязательно нужно немедленно написать!“ И вот, если ты не сядешь прямо сейчас, в эту минуту, к письменному столу – ты так и не ответишь на это письмо. Ни-ког-да! …»

«… – А ревнивые жены! – подхватил я. – Помнишь их, Андерс? Когда она поймала мужа с горничной – что случилось? Где крики? Где ссоры и скандалы? Ничего! Просто она взяла горничную и с доброй улыбкой выбросила в открытое окно. Правда, та сломала ногу, но… – …Но это было на улице, – ревниво вмешался старикашка. – То, что на улице, к моему меблированному дому не относится… »

«…– Просто я только что получила письмо от совершенно незнакомого мне господина. И представь себе – он делится со мной своими чувствами.– Просто дурак какой-то, – сказал муж, выглядывая из-за газеты.– Почему дурак? В наше время уже и дурак. Значит, и ты был дурак, когда когда-то признавался мне в любви? В голосе мужа зазвучала нотка искренности, когда он сказал:– И я. …»

План Мишки выглядел следующим образом: спрятаться за ширмами у печки в комнате тети Аси и там уйти из жизни. Это решение окончательно утвердилось в его голове.

«… – Тебе обязательно нужно посетить хироманта, – сказал мне дядя. – Он невероятно точно предсказывает настоящее, прошлое и будущее… Например, он сказал мне, что я умру через 15 лет. – Не могу сказать, что это было «невероятно точно», – возразил я. – Подождем! – Чего ждать? – Да 15 лет. Если он окажется прав – пойду к нему. …»