Аркадий Аверченко

«…Больше всего меня раздражает то, что какой-либо недовольный читатель, ознакомившись с изложенным ниже, скривит лицо в отвращении и с надменным тоном произнесет: – Не может быть такого в жизни! …»

«… Эта бесконечная, жестокая борьба с буквой „щ“ не мешала Сережке Морщинкину время от времени создавать стихи, которые вызывали удивление и страх у тех, кто их получал. Стихи писались совершенно новым способом…»

В еженедельном журнале, в рассказе молодого беллетриста, я наткнулся на следующие строки: «Как прекрасны бывают предрассветные часы, когда вся природа готовится погрузиться в сон, когда поля укрываются белоснежной пеленой тумана, а усталые и изможденные за день крестьяне ведут свои стада лошадей и других животных на покрытые изумрудной зеленью пастбища под нежные лучи утреннего солнца. В такие спокойные закатные часы мне хочется размышлять о чем-то недостижимом, несбыточном». Не нужно и говорить, что меня сильно возмутили эти странные и запутанные строки. Я поспешил призвать автора к ответу, чтобы отбить у него желание вмешиваться в то, что его не касается. …

Его христианское имя — Иван Аптекарев, уличная кличка сократила его до «Ваньки Аптекаренка», а я в своём пугливом и кротком сердце назвал его: Страшный Мальчик. Действительно, в этом мальчике было нечто жуткое: он жил в местах совершенно неизученных…

В холодный декабрьский мороз пианист Зоофилов находился в комнате своего знакомого чиновника Трупакина и сказал ему следующее: – Не могли бы вы, милый, одолжить мне вашу волчью шубу на неделю? Мне нужно ехать на концерт в Чебурахинск, а мое пальто слишком тонкое. До Чебурахинска на лошадях еще около тридцати верст. Сделайте хорошее дело – дайте шубу на недельку. – А вдруг она потеряется? Вдруг вы ее не вернете? – Ну что вы… Как такое возможно! – А вдруг она мне самому понадобится? – Но у вас же есть другая, новая. Чиновник Трупакин прикусил сухими губами сизый ус и посмотрел в окно…

Сначала кто-то долго пытался найти замочную скважину с помощью ключа. Человек, который это делал, использовал такой метод: оттолкнувшись, он падал на дверь с ключом, прижатым к животу, в надежде, что ему удастся случайно вставить ключ в замочную скважину. Но это напоминало лотерею-аллегри, где из ста пустых билетов только один был выигрышным…

«В буфетной комнате волжского парохода за стойкой стоял здоровеннейший мужчина и бил ладонью руки по лицу качавшегося перед ним молодого парня.У парня было преравнодушное лицо, которое, казалось, говорило: «Да скоро ты, наконец, кончишь, господи!» …»

Пиратское судно решило остановиться в этом месте, чтобы зарыть награбленное сокровище: закованный в железо сундук, полный старинных испанских дублонов, гиней, золотых бразильских и мексиканских монет, а также разнообразной золотой утвари, усыпанной драгоценными камнями… Грубые голоса, загорелые лица, хриплый смех и ром, ром без конца…

«… – Я могу быть вам очень полезен.– Да? Чем?– А, видите ли, я с ног до головы набит различными идеями; я, так сказать, ящик Пандоры, с тою лишь разницей, что содержимое ящика Пандоры было – змеи, а я – вместилище идей.– Чего же вы хотите?– Поделиться с вами. Вдвоем мы сможем завоевать весь мир. …»

Курорт был итальянским, и поэтому отдыхающие не спеша общались между собой на немецком, английском, польском и французском языках – на всех языках, кроме итальянского. Где же купаются итальянцы, и купаются ли они вообще – это остается совершенно загадкой.

«… Все покинули меня, несчастного, я никому не нужен, все меня забыли… Хочется плакать. Даже горничная куда-то ушла. Наверное, решила: брошу я своего барина, на что он мне – у меня есть свои дела, а до барина мне нет никакого дела. Пусть сидит на диване, как сыч. Боже, как же обидно! В передней раздался звонок. …»

«… Отлично, черт возьми! Надо бы закричать что-то, захрюкать и вылететь как камень из пыльного помещения тихого училища – побежать по усыпляющей от жары улице, вытворяя ногами самые неожиданные акробатические трюки. Но нельзя. Нужно учиться. Внезапно среди общего творческого процесса Кругликову Капитону приходит в голову разрушительный вопрос: «А зачем, собственно, учиться? Действительно ли это необходимо?» …»

Сегодня утром, развернув газету и пробегая от нечего делать по отделу объявлений, я наткнулся на такую публикацию: «Натурщица – прекрасно сложена, великолепное тело, предлагает художникам услуги по позированию». Хи-хи, – засмеялся я про себя. – Знаем мы, какая ты натурщица. Такая же, как я художник… Потом я задумался. Поехать, что ли? …

«… Я отодвинул ее от себя и, обижаясь, спросил:– Зачем ты смотрела в зеркало? Разве в такую минуту об этом думают?– Видишь ли, – сконфуженно объяснила она, – ты немного неудачно обнял меня. Ты сейчас обвил руками не талию, а шею. А мужчины должны обнимать за талию.– Как… должен? – изумился я. – Разве есть где-нибудь такое узаконенное правило, чтобы женщин обнимать только за талию? Странно! Если бы мне подвернулась талия, я обнял бы талию, а раз подвернулась шея, согласись сама…»

«… – Ах, Марья Игнатьевна, – обратился он, всплеснув руками к хозяйке. – Я только что вернулся с дачи, и там, представьте себе, выпал град размером с орех. Просто ужас! Я даже захватил с собой несколько градин, чтобы показать вам. Где же они?.. Вот тут в кармане, в спичечной коробке. Гм!.. Что это может значить? Мокрая… Он вытащил из кармана совершенно размокшую спичечную коробку, брезгливо открыл ее и с любопытством заглянул внутрь. – Какой черт! Куда же они пропали? Я сам положил шесть штук. Гм!..»

«Чудеса можно делать из-за чего-нибудь: из-за голода, честолюбия или из-за любви к женщине. … Однако я совершил однажды чудо, не будучи движим ни честолюбием, ни голодом, ни страстью к женщине. …»

«… Хозяйка дома подошла ко мне с маленьким приземистым человечком из оставшихся и сказала: – А вот с вами в одной комнате будет Максим Семеныч. Конечно, я предпочел бы отдельную комнату, но, осмотрев этого незнакомца, решил, что если уж выбирать из нескольких зол, то лучше выбрать меньшее. – Пожалуйста! – Вы ничего против не имеете? – робко спросил Максим Семеныч. – Помилуйте… Почему же? – Да видите ли… Дело в том, что я трудный компаньон…»

«Я чрезвычайно люблю детей и без притворства могу утверждать, что они тоже любят меня. Однажды я открыл настоящий путь к детскому сердцу, так основательно, что потом и сам пожалел об этом…»

«… – Вы слышали, как я вернулся вчера ночью через стену? – Вчера? Нет, не слышал. – Ага! Значит, спали. – Нет, не спал. – Почему же не слышали? Стена ведь тонкая. – Почему? Потому что вы вчера вообще не возвращались. …»

«…– Дмитрий Михайлович, почему вы целуете мою руку! Это неправильно. – О, не отталкивайте меня, Евгения (вместо Женички-то!) Петровна. Однако все это будет позже. А пока Доде – шесть лет, и никто, кроме матери и отца, не знает, как его зовут на самом деле: Даниил ли, Дмитрий ли или просто Василий (бывают и такие уменьшительные у заботливых родителей). …»