Александр Куприн

«Эту замечательную старинную легенду поведал мне в Балаклаве атаман рыбачьего баркаса Коля Констанди, истинный соленый грек, великолепный моряк и заядлый пьяница…»

Этот резкий, повелительный крик был первым воспоминанием mademoiselle Норы из ее мрачного, однообразного, бродячего детства. Это слово произнесла ее слабенькая, младенческая губка раньше всех остальных слов, и всегда, даже в снах, за этим криком всплывали в памяти Норы: холод неотапливаемой арены цирка, аромат конюшни, тяжелый галоп лошади, сухое щелканье длинного бича и жгучая боль удара, внезапно подавляющая краткое колебание страха…

«О, дорогие простые люди, смелые сердца, наивные первобытные души, сильные тела, обвеянные соленым морским ветром, мозолистые руки, зоркие глаза, которые множество раз встречались лицом к лицу со смертью, в самые ее зрачки!..»

«Не знаю, как обстоят дела сейчас, но 10–15 лет назад в Гатчине активно обсуждали легенду о призраке императора Павла I. Потомки старых гатчинских фамилий, таких как Подсеваловы, Херувимовы, Шишинторовы, Прудуновы, Шпионовы, Комплиментовы, Запоевы и Вье-Веревкины, были уверены, что тень покойного Государя иногда появляется во дворце, где, кстати, находилась его походная полотняная постель с ржавыми следами царской крови…»

Как же жалко было прощаться с Марселью! В последний раз мы посидели в кафе на улице Каннобьер и увидели, как к тебе подбегает оборванец с корзинкой в руках и шепчет с таинственным и испуганным взглядом: „Боста“ („Beaux fistaches“) – прекрасные жареные в соли фисташки, по сантиму за штуку. Чернокожий бродяга отсчитывает своими грязными пальцами фисташки, как какую-то редкую драгоценность. Нужно было еще подняться на громадном лифте на верх горы и зайти в собор Notre Dame de la Garde. Там два придела: один внизу, другой наверху. Нижний закрыт железной решеткой, а верхний открыт для публики. Одно зрелище вдруг нежно и глубоко трогает меня…

«Сведущее лицо, то есть учитель, или, как его называют в воровском argot, „маз“, очень быстро и точно определяет, к какой именно узкой области своей специальности способен ученик. Направление мышления, качества души, внешний вид, а также телосложение ученика ясно указывают на то, станет ли он „марвихером“, „скачком“, „бугайщиком“, „блакатарем“ или „аферистом“…»

«Опять повторяю вам, любезные читательницы и почтенные читатели: не верьте ни бедекерам и даже ни писателям. Они вам расскажут, что Монте-Карло – земной рай, что там в роскошных садах тихо шелестят пальмы своими перистыми ветвями, цветут лимоны и апельсины и в роскошных бассейнах плещутся „экзотические рыбы“. Расскажут вам о великолепном дворце, построенном с царственной роскошью лучшими зодчими мира, украшенном самыми талантливыми ваятелями и расписанном первыми мастерами живописи…»

Барбос был невысокого роста, но приземист и широкогруд. Из-за длинной, слегка вьющейся шерсти в нем можно было заметить отдаленное сходство с белым пуделем, но только с тем, к которому никогда не прикасались ни мыло, ни гребень, ни ножницы. Летом он постоянно был покрыт колючими „репяхами“ от головы до хвоста, а осенью клочки шерсти на его ногах и животе, извалявшись в грязи и затем высохнув, напоминали сотни коричневых, свисающих сталактитов. Уши Барбоса всегда носили следы „боевых схваток“, а в особенно активные периоды собачьего флирта они превращались в причудливые фестоны. Таких собак, как он, повсеместно называют Барбосами. Лишь изредка, и то в качестве исключения, их именуют Дружками. Эти собаки, если не ошибаюсь, происходят от простых дворняг и овчарок. Они отличаются верностью, независимым характером и тонким слухом…

Я жил тогда в гостинице в Ницце, которую управляла доброжелательная полька. У нее был семнадцатилетний сын, милый и нежный, как игривый щенок, Петя, который с легкостью мог перепрыгивать через накрытый стол или выпрыгивать из зала на террасу, чем вызывал восхищение у сезонных дам, которые не раз дарили ему кольца с бриллиантами весом примерно три карата. Стоит отметить, что это был целомудренный юноша, веселый спутник, любимец всего дома и очень ловкий и сильный парень…

«Интересно иногда бывает послушать только что окончившего курс медика (в особенности, если он человек искренний и любящий свое дело), когда разговор коснется его призвания и его будущей деятельности…»

Как известно, в Генуе есть лишь две главные достопримечательности: статуя Колумба и знаменитое кладбище Campo-Sante. Мы уже имели возможность увидеть великого путешественника, а посещать места вечного упокоения мирских людей – я никогда не был особым любителем. К счастью, я вспомнил, что совсем недалеко от Генуи расположено небольшое местечко, не то деревня, не то крошечный городок, Виареджио. Там родился один мой близкий друг, цирковой артист, и в его маленьком домике живут его пожилые родители, которым он отправляет большую часть денег, заработанных своим тяжелым трудом. Каждый раз, когда мы встречались, этот добрый, сильный и ловкий человек приглашал меня к себе в Виареджио…

«Европа, если ехать туда, начинается задолго до Варшавы, а если ехать обратно, то она кончается в Границе. Этот географический абсурд немного напоминает старый рассказ о том, как один хозяин зверинца объяснял посетителям своего крокодила: „От головы до хвоста имеет ровно две сажени, а от хвоста до головы ровно две сажени и пять вершков“…»

«Наступила осень. Вода начинает остывать. В данный момент удается поймать лишь мелкую рыбу в мережки, которые сбрасываются с лодки на дно, в большие сетчатые вазы. Но вскоре появляется слух, что Юра Паратино оборудовал свой баркас и направился к месту между мысом Айя и Ласпи, туда, где расположен его макрельный завод…»

«Мы остановились в самом центре марсельского порта, и даже сама наша гостиница носила название „Hotel du port“. Это мрачное, узкое, страшно высокое здание, с каменными узкими винтовыми лестницами, ступени которых угнулись посредине, стоптанные миллионами ног. На этих лестницах, даже среди дня, так темно, что приходится подниматься наверх со свечкой. Посетителями гостиницы бывают по большой части матросы, штурманы и боцманы, кажется, всех флагов и всех наций мира…»

«О душе большого города музеи и дворцы говорят гораздо меньше, чем старые улицы, чем рынок, порт, набережная, церковь, лавка антиквара и, конечно, больше всего – дешевый трактир попроще…»

«Как же умно! – сердито думает девятилетний Даня Иевлев, лежа животом на шкуре белого медведя и постукивая каблуком о каблук поднятых ног. – Замечательно! Только взрослые могут быть такими лицемерами. Они сами заперли меня в темной гостиной, а сами развлекаются тем, что украшают елку. И от меня требуют, чтобы я делал вид, будто ничего не понимаю. Вот такие они – взрослые!..»

Вечер. Мы находимся в кофейне Ивана Юрьича, где светят две висячие лампы «молния». Воздух наполнен дымом. Все столики заняты. Некоторые играют в домино, другие — в карты, кто-то наслаждается кофе, а кто-то просто сидит в тепле и свете, обмениваясь разговорами и замечаниями. Долгая, спокойная, уютная и приятная вечерняя скука окутала всю кофейню…