Александр Куприн

В те времена известный сейчас писатель Александров был наивным, жизнерадостным и озорным подпоручиком в одном из армейских пехотных полков, который давно уже записал свой номер и название кровавыми славными буквами в страницах истории нашей планеты…

Епископ Николай был вспыльчивым, страстным и дерзким как в словах, так и в поступках, не боялся трудностей и всегда был беспокойным. Он был кротким и простодушным пастырем своего стада. Двери его дома никогда не закрывались: как днем, так и ночью. К нему приходили христиане, тайные язычники и даже ариане, а также известные римские вельможи, рыбаки, матросы, всадники, актеры, каменотесы, плотники, землевладельцы, рабы и вольноотпущенники, гладиаторы, воры, палачи, наемные убийцы, вдовы, сироты, старики и дети… Особенно дети. Они ссорились и мирились, целовались и снова ссорились, дразнили друг друга, танцевали, плакали и смеялись, потихоньку уносили сладости и во всех своих маленьких обидах требовали, чтобы их судьей был непременно сам владыка. Иногда, разыгравшись, они представляли самого отца Николая (а он действительно был истинным отцом, даже больше, чем родные отцы), и он, увидев это, мог сурово крикнуть на них, но сам не мог сдержать улыбку. И дети смеялись. Ведь он только делал вид, что строг…

Это происходило в огромной оранжерее, принадлежащей весьма необычному человеку – миллионеру и затворнику, который тратил все свои колоссальные доходы на редкие и красивые цветы. Эта оранжерея по своему устройству, размерам помещений и разнообразию собранных в ней растений превосходила самые известные оранжереи в мире. Самые разные, самые капризные растения, начиная от тропических пальм и заканчивая бледными полярными мхами, росли в ней так же свободно, как и на своей родине…

«Обсуждали текущие события: о казнях и расстрелах, о заживо сожжённых, о оскорблённых женщинах, об убитых пожилых людях и детях, о нежных, свободолюбивых душах, навсегда изуродованных, растоптанных в грязи мерзостью произвола и насилия…»

В имении „Загорье“, расположенном в Устюженском уезде Новгородской губернии, проживала знакомая мне помещичья семья Трусовых – замечательная, немного наивная, сплоченная и добродушная – прекрасная русская дворянская семья. Вся их жизнь укладывается в пару-тройку слов: уютный старый дом, постоянные гости, множество шумной и безумно влюбленной молодежи на каникулах. Домашние наливки и соленья, запущенное хозяйство, земля, заложенная трижды, фантастические вечерние планы: „А вдруг у нас откроются залежи каолина?“ или „Говорят, что через нас скоро пройдет железная дорога, вот тогда-то мы поправимся…“

Четырехлетний жеребец Изумруд – высокая беговая лошадь американского типа, серой, ровной, серебристо-стальной масти – проснулся, как обычно, около полуночи в своем деннике. Рядом с ним, слева, справа и напротив через коридор, лошади размеренно и часто, все точно в один ритм, жевали сено, приятно хрустя зубами и иногда отфыркиваясь от пыли…

«Это было в ночь под светлое Христово воскресенье. Я и мой близкий приятель, доктор Субботин, долго ходили по улицам города, приглядываясь к его праздничному, так необычайному в ночное время, движению и изредка обмениваясь впечатлениями. Я очень любил общество доктора…»

Мы тогда проживали в Рязанской губернии, в ста двадцати верстах от ближайшей железнодорожной станции и в двадцати пяти верстах от крупного торгового села Тумы. «Тума железная, а люди в ней каменные», – так говорили о себе местные жители. Мы обосновались в старом, заброшенном имении, где в 1812 году пленные французы возвели огромный деревянный дом с колоннами и разбили большой липовый парк в стиле Версаля…

«В походном, наскоро сколоченном из досок зверинце Иоганна Миллера сторожа еще не успели зажечь ламп для вечернего представления. На всем лежит тяжелая полумгла. Железные решетки, клетки, барьеры, скамейки, столбы, поддерживающие крышу, кадки с водою и ящики для песка кажутся при этом умирающем мерцании осеннего вечера нагроможденными в беспорядке. Воздух насыщен острым запахом мелких хищников: лис, куниц и рысей, смешанным с запахом испортившегося сырого мяса и птичьего помета…»

«Ниже представлена не совсем обычная история, которую нам поведала милая пожилая русская эмигрантка в 1922 году. Спустя пять-шесть лет эту же историю подтвердила другая русская дама, которая была непосредственной свидетельницей событий. Для удобства и спокойствия будем называть первую г-жой X., а вторую г-жой Z…»

Москва, подобно Парижу, предпочитает сокращать названия районов. Ходынское поле – это Ходынка; Пресненская часть – просто Пресня, а Трубная площадь – Труба. Настоящий москвич никогда не скажет: «Поеду в Троице-Сергиевскую лавру», а выразится кратко: «Поеду к Троице-Сергию». Он посещает преподобного Сергия не реже одного раза в год, обычно три или четыре раза и даже чаще. Многие, следуя своему обету, идут в лавру пешком, ведь она расположена всего в шестидесяти верстах от Москвы; это совсем близко. В день проходят по пятнадцать – двадцать верст. Ночуют у крестьян, которые этим зарабатывают на жизнь: у них всегда готовы и сенники, и самовары, и водочка, и курочка, и яички, и густые щи…

«Первое впечатление – Могилев на Днепре. Та же длинная, широченная, пыльная улица, обсаженная по бокам старыми, густолиственными, темными вязами. Так же жители идут не по сомнительным тротуарам, а посредине мостовой. Те же маленькие серо-желтые дома и ничтожные лавчонки…»

«„Слава и смелость — лучшие ходатаи перед женщинами“, утверждает Шекспир. Поэтому неудивительно, что „кавалерские“ фонды пожарного ценятся на кухнях невероятно высоко: трудно поверить, но порой они даже не уступают фондам интендантского писаря, который единогласно считается профессиональным „тираном“ и „погубителем“ женских сердец, стремящимся „только бы достичь своей цели“, чтобы затем „насмехаться“ самым коварным образом…»

Наступили тридцатые годы XX века. Великая перманентная революция продолжала свой ход. Русская буржуазия стремительно вымирала, чему способствовали голод, чрезмерные расстрелы и массовые миграции буржуа на советские земли. Живой, настоящий буржуй стал такой же редкостью, как когда-то беловежский зубр. Исчезновение этой ценной группы вызвало серьезное беспокойство у дальновидных государственных деятелей. Были изданы соответствующие декреты и приняты решительные меры…

Я Сапсан, мощный и крепкий пес редкой породы, красно-песочной масти, мне четыре года, и мой вес составляет около шести с половиной пудов. Прошлой весной, в большом чужом сарае, где нас, собак, оказалось чуть больше семи (дальше я не умею считать), мне повесили на шею тяжёлую желтую лепешку, и все меня хвалили. Однако эта лепешка ничем не пахла…

«Николай-угодник был родом грек из Мир Ликийских. Но грешная, добрая, немудреная Русь так освоила его прекрасный и кроткий образ, что стал извека Никола милостивый ее любимым святителем и ходатаем. Придав его душевному лицу свои собственные уютные черты, она сложила о нем множество легенд, чудесных в их наивном простосердечии. Вот – одна…»