Александр Куприн

«Кому не известно очаровательное предание о любимом кольце Пушкина? Этот талисман простодушного и суеверного гения, память о тяжелой и неверной любви, прекрасная реликвия, которая должна была переходить от поэта из рук в руки, временно принадлежала достойнейшему?..»

На днях я копался в бумажном хламе, пытаясь найти какой-то незначительный документ, и – вот – обнаружил эту фотографическую группу, которая не попадалась мне на глаза уже девять лет, и я совершенно о ней забыл. Почему-то теперь, глядя на нее, я вздохнул так глубоко, так нежно и так грустно…

Когда он делился со мной этой историей, а делал он это не раз, я не узнавал моего электрического капитана (капитаном его называли не без оснований, так как он был отставным капитаном, уволенным из полка для пользы службы, а электрическим – потому что занимал какую-то незначительную должность в конторе общества электрического освещения). Его глаза, обычно мутные и уклончивые, становились ясными и уверенными. Его всегда сиплый голос старинного алкоголика неожиданно звучал такими нежными, глубокими тонами, каких я никогда не ожидал от него услышать, и на эти несколько минут он, казалось, наполнялся внутренним сиянием, которое делало человека, даже сильно упавшего, великолепным…

«Целый день от Оша до Тарба, потом до Лурда и Пьерфита карабкался поезд в гору. В Пьерфите пересели в электрический вагон и доползли к сумеркам наверх в горный курорт Сен-Совер-Лебен. И во всю дорогу, то следуя рядом с ней, то ее пересекая, извивались и мелькали под мостами мелководные, быстрые, каменистые горные реки, стремительные речки, торопливые шумные ручейки, а вдали пенистые, узкие каскады повисли в горах белыми нитями. И чем выше, тем больше было этих „gaves“ (потоков), как их называют в Верхних Пиренеях…»

В последние недели, начиная с того момента, когда поступило первое сообщение о смерти государыни Марии Федоровны, весь русский Париж продемонстрировал величественное и до глубины души трогающее зрелище общей скорби и патриотизма, объединяющее всю эмиграцию. Заупокойные литургии и панихиды проводились практически без перерыва. Однако, безусловно, самый тяжелый молитвенный труд лег на плечи духовенства соборного храма на улице Дарю. Священнослужители испытывали сильное истощение, и не столько от длительного стояния на ногах, сколько от духоты, тесноты и того глубокого религиозного напряжения, которое в редких, исключительных случаях передается от пастыря к пастве и обратно, находя выражение в слезах…

«Конечно, нет более смешного и нелепого явления в пестрой русской жизни, чем эта тоненькая книжка, которая лежит сейчас у меня перед глазами на письменном столе рядом с велосипедным номером и железной бляхой моего гончего кобеля Завирайки. Боже мой! Какая трата сил, энергии, ума, здоровья, душевного спокойствия, честности, любви и взаимного доверия – и все из-за нескольких страничек, захватанных чужими руками и никому не нужных!..»

Ресторан опустел. Остались только я и Леонид Антонович. Было далеко за полночь. Уставшие лакеи с помятыми, желтыми лицами гасили лампы. По той „развязности“, с которой они обмахивали салфетками мраморные столики соседей, можно было почувствовать их недовольство по отношению к двум поздним и невыгодным посетителям…

«Нет на свете той красоты и той добродетели, которая, в чрезвычайно сгущенном виде, не превратилась бы в уродство. Чудесно пахнут духи Rose Jacqueminot, но концентрированная розовая эссенция непереносна для обоняния. Так и бережливость – навык весьма похвальный, но родственная ей скупость, доведенная до крайности, – отвратительна…»

«Федька, лежавший полуодетым на длинной кровати напротив Васьки, подошел к столу и взял небольшой клочок бумаги.По мере того как он вслух разбирал наскоро набросанные карандашом иероглифы, лицо его омрачалось все более и более…»

Константин Петрович завершал свой утренний туалет. Сегодня он проснулся в прекрасном настроении. Он сидел перед дорогим зеркалом, в котором отражалось его ухоженное, хотя и слегка обрюзгшее лицо; но это неудивительно – ему близко к пятидесяти, и он любит хорошо поесть. В некоторых местах пробивается седина, в целом вид впечатляющий, а главное, особенно сегодня, он ощущает себя молодым, несмотря на годы…

«Страна, производящая лучшую сталь в мире, варящая самый лучший эль на свете, создающая непревзойденные бифштексы, выводящая лучших лошадей, установившая священную неприкосновенность семейного очага, изобретшая практически все виды спорта…»

Ах, этот Киев! Прекрасный город, напоминающий сладкую, славную красавицу с маслянистыми глазами и ярким ртом. Как же мне не забыть те часы, когда, вдохновленный теплым ароматом тополей весенней ночью, я перемещался из церкви в церковь, не упуская из виду единоверцев, греков и старообрядцев. Ах, как прекрасны женские лица, освещенные снизу живым светом, этот блеск белоснежных зубов и очарование улыбающихся нежных губ, яркие искры в глазах и тонкие пальцы, создающие восковые катышки…

«„Он между нами жил…“ Прошло сто лет с его рождения и всего шестьдесят два года с момента его трагической смерти. Сто лет – это такой короткий период, почти мгновение в истории человечества. Все еще есть живые люди, которые своими глазами видели величайшего из поэтов, слышали его голос, внимали его вдохновенной речи и ощущали на себе магнетизм мирового гения. Язык пушкинской поэзии до сих пор благоухает для нас неувядаемым ароматом, звенит и сверкает лучшими жемчужинами неистощимой сокровищницы русского языка…»

Этот рассказ, который я собираюсь передать, был однажды озвучен в небольшой компании известным адвокатом. Его имя, безусловно, известно всей образованной России. Однако по определённым причинам я не могу и не хочу упоминать его фамилию, но вот его приблизительный портрет: высокий, с низким и очень широким лбом, как у Рубинштейна; бритое, словно у актера, лицо, но ни за актера, ни за лакея никто бы его не принял; седая грива, львиная голова, настоящий ораторский рот – рупор, созданный самой природой для страстных, вдохновляющих слов…

Петербург. По главной аллее Летнего сада прогуливаются трое. Один из них – актер Илья Уралов, новый кумир взыскательной александрийской публики. У него все преувеличенно велико: и мощное рослое тело, и крупное рыжее лицо с заметной бородавкой, и голос, и имя, и широкое английское пальто балахон, и мягкая ковбойская шляпа, и даже карманные часы размером с кухонный будильник…

«Ах, это старая история и, надо сказать, довольно скучная история.Конечно, читателям незаметно. Читатель спокойно, как верблюд, переваривает в желудке пасхальный окорок или рождественского гуся и, для перехода от бодрствования к сладкому сну, читает сверху донизу свою привычную газету до тех пор, пока дрема не заведет ему глаз. Ему легко…»

Илья Самойлович Бурмин работал старшим писцом в сиротском суде. После того как он потерял жену, ему было около пятидесяти лет, а его дочери – семь. Сашенька оказалась девочкой не слишком привлекательной, хрупкой и слаборазвивающейся; она плохо росла и так немного ела, что за обедом каждый раз приходилось пугать ее волком, трубочистом и городовым. Среди шума и бурного движения большого города она напоминала те хилые травинки, которые, неизвестно каким образом, вырастают в трещинах старых каменных зданий…

«Я путешествовал по Швеции, Норвегии, обошел Германию, зашел в Англию, долго бродил по грязным улицам Рима и, наконец, после двух лет скитаний, вернулся в Россию. В тот момент я был свободен, как дикарь, ни к кому не привязан, часто голоден, и бродил по улицам большого южного города, наполняя грудь воздухом и радостно улыбаясь небу и солнцу…»

«Мы все прекрасно знали, что Лев Максимович – этот всемирно известный в Петербурге обжора, игрок, талантливый творец и разрушитель всех анонимных акционерных обществ – когда-то был не последним экспертом в области женского вопроса. Поэтому мы ожидали услышать от него один из тех множества пикантных рассказов, которыми он часто нас баловал после своих замечательных обедов…»

Пахнет весной. Даже в большом каменном городе ощущается этот трепетный, волнующий аромат тающего снега, красных древесных почек и размягчающейся земли. По уличным стокам вдоль тротуаров струятся коричневые стремительные ручьи, унося с собой пух и щепу, отражая в себе по-весеннему прозрачное голубое небо. И где-то во дворах старинных деревянных домов без усталости поют пробудившиеся от зимы петухи…