Книги серии Воспоминания о передвижниках

Художники утверждали, что Брюллов — отличный математик, окончивший университет и посещавший лекции по математике в Англии. Математики настаивали, что он музыкант, завершивший обучение в консерватории, а музыканты вновь относили его в круг художников. Где именно учился и что закончил Брюллов — мне неизвестно; похоже, он прошел обучение как в университете, так и в Академии художеств и консерватории. Его натура была столь одаренной, что казалось, ему не составляло труда освоить все три профессии…

Если издалека слышался громкий голос: «Это что… это вот я же вам говорю…» – значит, это был Куинджи. Коренастая, крепкая фигура, развалистая походка, грудь вперед, голова Зевса Олимпийского: длинные, слегка вьющиеся волосы и пышная борода, орлиный нос, уверенность и твердость во взоре. В нем много национального, греческого. Он приходил, уверенно садился и протягивал руку за папиросой, так как своих папирос никогда не имел, считая табак излишней прихотью. Если кто-то угощал его папироской – хорошо, он покурит, а если нет, то и обойдется, особой потребности в табаке у него не было…

Я познакомился с Поленовым, когда закончил школу и вступил в Товарищество передвижников. При первой встрече у меня сложилось впечатление о нем как о человеке с большим и красивым умом. Его многостороннее образование было очевидно. Поленов активно откликался на все художественные и общественные запросы, увлекался и вдохновлял других на все новое и живое в искусстве и жизни. Его лицо выражало глубокую мысль, как у всех, кто носит в себе творческий замысел. Поленов не участвовал в больших разговорах или спорах и особенно не переносил шум, поэтому старался избегать многолюдных собраний…

«Жизнь Товарищества передвижных художественных выставок постоянно регулировалась людьми, хранившими заветы передвижничества, его идеологию. Долгое время эту роль исполнял Совет, состоявший из членов-учредителей, а после упразднения Совета руководящим органом стало Правление, вернее – отдельные лица из его состава, преданные делу Товарищества и пользующиеся особым авторитетом. Одним из таких, а в последние годы единственным, был Дубовской, впитавший в себя традиции Товарищества и крепко стоявший на страже всех его интересов…»

«…Я пытаюсь воссоздать в своем воображении образ Репина, великого реалиста в живописи, как я его вижу – во всей его правде, со всеми противоречиями и нестабильностью в жизни. В его натуре мне открылась удивительная двойственность. Он представлялся мне то гением в творчестве, борцом с сильной волей, преодолевающим жизненные трудности, громким эхом, откликающимся на все общественные переживания, служителем истинной красоты, – то в моей памяти возникают черты человека, лишенного воли, не понимающего простых явлений жизни, и мастера без четких критериев в искусстве…»

«…Был ли он потомком смелых завоевателей Сибири или купцов, которые искали и обменивали товары на меха и золото „инородцев“, – не могу сказать, но его фигура резко выделялась среди людей, подвергшихся нивелировке культуры и сглаженных до общего среднего уровня. В основе его натуры лежал несокрушимый сибирский гранит, не поддающийся никакому влиянию. Самобытность, непреклонная воля и отвага ощущались в его коренастом теле, четко очерченных чертах скуластого лица с вздернутым носом, крупными губами и черными, словно наклеенными, усами и бородой. Кудлатая черная голова, вихры которой он часто взбивал рукой в казачьем стиле. Речь была смелой, настойчивой и решительной, иногда подкреплялась ударом кулака по столу…»

Максимов являлся典型ным представителем крестьянской среды, которая пробила дорогу к искусству в эпоху народничества в шестидесятых годах. Что стоило крестьянскому юноше попасть в город и учиться здесь! Для Максимова это был настоящий подвиг, проявление духа, способного преодолевать все преграды на пути к поставленной цели и превращать его в борца за современные идеи в искусстве. И небольшая фигура Максимова, когда вспоминаешь о его условиях жизни, о всех преодоленных им трудностях, о его настойчивости и достижениях, вырастает в определенный положительный тип, которому следует отдать должное признание…

С воспоминаниями о Касаткине у меня также ассоциируются воспоминания о моей школьной жизни в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, так как именно при Касаткине я поступил в это Училище. Он был моим первым учителем и во многом способствовал организации моей личной жизни. Чтя его как учителя и друга, я стараюсь максимально беспристрастно описать его личность. Наряду с его многочисленными положительными качествами, я не могу не упомянуть и некоторые черты, которые вносили определенный холод в его отношения к учащимся и товарищам-передвижникам.

«…Мясоедов стал одним из основоположников передвижничества. Именно он выдвинул идею создания Товарищества передвижников. Приехав из кружка московских художников в Петербург, в Артель художников, которую возглавлял Крамской, он добился объединения художников из Петербурга и Москвы в Товарищество передвижных художественных выставок и оставался самым активным участником до последних дней своей жизни. В качестве учредителя Товарищества он постоянно входил в его Совет…»

Наверное, никто из преподавателей Московского училища живописи не пользовался такой симпатией среди студентов, как Корин. В его личности сочетались удивительная теплота, скромность и искреннее желание помочь ученикам. Его внешность – спокойная и особенно мягкая – отражала его характер. Запомнилось его слегка смуглое лицо с густыми черными волосами, нависшими над вдумчивыми, немного грустными глазами…

Восьмидесятые годы должны были обрести своего выразителя и в пейзаже, как это произошло в литературе с Чеховым. Разбитые надежды прогрессивной интеллигенции погружались в тоску вечного безвременья. Русская природа и бедные деревни, казалось, отражали настроение общества. Печальные равнины с рощами белоствольных берез и трепетных осинок, извивающиеся дороги с протоптанными пешеходными тропами, ведущими к бескрайним синевам далей, деревенские сизые избы и сараи, рассеянные по пригоркам, золотой наряд осенних грустных дней призывали в душу поэта-живописца и нашли своего выразителя в лице Левитана…

К числу петербуржцев, „создающих“ картины, опираясь больше на собственное воображение, чем на натуру или точные этюды, относился и Шильдер. Он создавал свои работы, основываясь на собранных материалах, в основном рисунках, которые компоновал и видоизменял до неузнаваемости. Часто его рисунки отличались красотой и иногда изысканностью, что выдавалось их искусственностью. У него были огромные альбомы с рисунками деревьев различных пород, тщательно проработанных. Пользуясь этими альбомами, он мог создавать бесконечное количество рисунков для журналов и различных публикаций…

«…Товарищи любили его за простоту, доброту и искренность. Он также доброжелательно относился к экспонентам. При голосовании не поддерживал лишь те работы, которые явно не имели художественной ценности. Если же он сталкивался с картиной нового художественного направления, казавшегося ему неприемлемым, но не отличающейся крайней безграмотностью, он все равно голосовал за нее, говоря: – Ну, что ж, пусть и этот художник проявится, возможно, кто-то его поймет…»

«…Я не встречал более деликатного человека, чем Лемох, за всю свою жизнь. Ни одного резкого слова, ни одной враждебной мысли о ком-либо. Трудно сказать, была ли эта черта у него врожденной или стала следствием долгого пребывания при дворе, где он преподавал рисование князьям. «Позвольте-с… извините… будьте любезны, виноват-с…» – это постоянно слышалось в разговоре с Кириллом Викентьевичем. Но при этом он умел сохранять и свое достоинство…»

«…К чему бы он ни стремился и чего бы ни искал – судьба всегда позволяла ему достигать своих целей, но в конце подрывала все его успехи и разрушала достижения. Она не любила Никифорова с момента его рождения и предначертала ему несчастья еще в младенчестве. Именно она подтолкнула руку его няни, чтобы та уронила младенца, что привело к искривлению его позвоночника и сделало Семена Гавриловича на всю жизнь физически недоразвитым и горбатым. Судьба одарила его умом и талантом, но на каждом шагу мешала раскрыть свои способности. Она окружила его тяжелыми условиями жизни и, будучи слабым, заставляла нести непосильный труд и бороться за заработок с самого детства ради куска хлеба. Именно она наделила Никифорова жаждой жизни, не дав ничего, чтобы утолить эту жажду…»

Он был невысокого роста, с крепким телосложением, словно налит свинцом: его лицо излучало деловитость и озабоченность, характерные для врачей или бухгалтеров, но не обладало яркими чертами, было довольно обыденным и не привлекало особого внимания. Из-под широких полей мягкой шляпы проглядывали густые усы и борода, напоминающая клин. На нем было пальто по сезону, а в руках он держал толстую сучковатую палку. Походка была уверенной, быстрой и решительной. Постукивая на ходу своей тяжелой дубинкой, этот человек почти не обращал внимания на свою улицу и тупик. Ему были известны все детали этих мест, особенности населения, его труд, привычки и различные недостатки, поскольку он сам родился и вырос в подобной среде, среди ремесленников…

«…У передвижников существовал небольшой круг меценатов и коллекционеров, которые ежегодно тратили почти одинаковую сумму на покупку картин на выставках. Кроме того, иногда появлялись случайные лица, которые изредка приобретали небольшие предметы и затем исчезали. Некоторые коллекционеры добавляли картины в свои коллекции исключительно ради собственного удовольствия, в то время как другие ставили перед собой цель поддержать возникшее национальное искусство передвижников, его направление, а также проявляли заботу о бытовых условиях художника и его материальном благополучии. Таким образом, эти коллекционеры становились меценатами искусства…»

Лев Николаевич Толстой, проходя мимо передвижной выставки, заметил: „Почему вы все ругаете Волкова? Он вам не нравится? Он – как простой человек: у него голос неровный, и одет он не очень привлекательно, но поет правдивую и здоровую песню с душой, а вам бы только щеголя в фраке да арии с изысками“. Наверное, это действительно так…

«…Со всей справедливостью надо признать, что передвижники впервые пробудили и поддерживали в обществе интерес к искусству. Дремлющие губернские города с приездом к ним выставки хоть на время отрывались от карт, сплетен, обывательской скуки и дышали свежей струей свободного искусства. Начинались разговоры и споры на темы, над которыми обыватель раньше не задумывался и о каких он не имел представления…»

«…С ним у меня были частые встречи, и первые впечатления от него остались для меня верными на всю жизнь.В дни моей юности, при страшном желании учиться живописи, мне долго не удавалось поступить в Московское училище живописи. Знакомые художники говорили, что я хорошо подготовлен, а пойду на экзамен – и проваливаюсь.Посоветовали обратиться к Маковскому, бывшему тогда старшим преподавателем в Училище, и показать свои работы. Говорили, что если он одобрит их, то меня могут принять и без экзамена, – такие случаи бывали раньше. В указанные мне часы я поджидал Маковского на лестнице, ведущей в его мастерскую. Очень волновался. Вижу – идет он сам с ящиком с красками. Поздоровавшись, я робко, изложил свою просьбу и просил посмотреть мои работы…»