Александр Эртель

К созданию повести «Волхонская барышня» А. И. Эртель приступил после окончания книги «Записки степняка», принесшей ему широкую известность и привлекшей внимание критики. Воодушевленный успехом своей первой книги, Эртель, по его признанию, всего за три недели написал «Волхонскую барышню», работая над повестью с необычайным творческим подъемом.Ни старый владелец Волхонки, ни Мишель Облепищев не камер-юнкеры, но каждый из них, на свой лад, «пропитан культурой». «Романтиком-революционером» предстает в глазах Вареньки Волхонской Илья Тутолмин. Девушка из дворянской семьи – главная героиня повести.

В этом сборнике представлены 14 рассказов классиков русской литературы. Некоторые написаны больше ста лет назад, другие чуть моложе, однако актуальны, как никогда – они о дружбе и предательстве, об отцах и детях, о любви и смерти. Судьба героев складывается по-разному. Иногда она мила и прекрасна, порой – жестока и насмешлива, временами становится невыносимой… Совсем как в жизни. Каждому из нас в определенные моменты кажется, что жизнь – тяжкий крест, который приходится тащить изо дня в день к месту собственной казни. Но даже в самые тревожные и черные дни всегда находится повод улыбнуться этому миру, сделать шаг навстречу лучшему будущему.Павлов Н. Д. «Обезьяна и женщина»Романов П. С. «Черные лепешки» Сологуб Ф. К. «Улыбка» Толстой Л. Н. «Три смерти»Успенский Г. И. «Земной рай»Фет А. А. «Кактус»Хлебников В. В. «Перед войной»Цензор Д. М. «Счастливая веревка»Чарская Л. А. «Во имя любви»Шишков В. Я. «Колдовской цветок»Щепкин М. С. «Психологическая задача»Эртель А. И. «Крокодил»Юшкевич С. С. «Ночная бабочка»Яблочков Г. А. «Выстрел»

Он рекомендовал себя как Серафим Ежиков. Лицо его имело свою прелесть. Хотя оно и не было красивым, а черты скорее вызывали ощущение безобразия, чем правильности, от этого безобразия исходила глубокая симпатия. В беседе он часто и неожиданно краснел, и в этот момент его лицо приобретало выражение удивительной застенчивости и почти девичьего целомудрия…

Богатая усадьба простиралась своими конюшнями, сараями и службами вдоль крутого берега реки. В конце усадьбы мрачно возвышался старый двухэтажный дом, на котором местами уже начинала обваливаться штукатурка. За домом находился сад, а за ним, отделяясь небольшой ложбинкой, виднелось гумно, окруженное плетнем со всех сторон. Огромная рига, длинные амбары, бесчисленные скирды хлеба и кучи старой и новой соломы – все это свидетельствовало о том, что «Визгуновская экономия» была совсем не бедной…

У меня есть знакомый статский советник. Имя у него звучное – Гермоген; фамилия – даже отчасти историческая – Пожарский. Кроме того, он крупный помещик и, как он сам утверждает, до самоотвержения любит крестьян. О, эта любовь принесла много забот статскому советнику Гермогену…

Лица их были мрачными и решительными. Никто из них не стал облегчать мое положение. Никто не поинтересовался, откуда я и кто я. Они лишь обвели недоброжелательным взглядом мою фигуру в куцом пальто и мою заводскую кобылу. Они неподвижно сидели у костра, а я уединенно съеживался на дрожках…

«Воцарилось гнетущее молчание… Все были полны тревоги… Как будто ужас витал в этой теплой, ярко освещенной солнцем, богатой лавке… Мальчик, стоявший у двери, забыл о постоянном приходе покупателей и, испуганно расширив зрачки, смотрел на грозное чудище…»

«Вот и теперь, когда тусклый свет петербургского полдня тускло брезжит в мою тесную, затхлую квартирку, когда в запыленные окна виднеется лишь узкий, как колодезь, двор да клочок серого холодного неба, когда с улицы доносится назойливый треск экипажей, лязг лошадиных копыт и возгласы кучеров, – вспоминаю я далекую родину…»

Лошади рванулись и побежали. Колокольчик зазвенел однообразным звоном. Я оглянулся назад. Отставший Поплешка усердно трусил около своей лошаденки, время от времени подбадривая ее ударами кулака. В небе собирались тучи. Темные тени мелькали вдоль дороги. Печальная степь исчезала в туманной дали… Подземка мела. Серебристая пыль струилась над сугробами…

Долгое время один мой приятель настойчиво звал меня в гости. Его хутор находился далеко от железной дороги и представлял собой самую уединённую глушь, какую только можно встретить в Воронежской губернии. Это долго вызывало у меня смятение. Я не мог представить свою жизнь без писем и газет, которые приходили каждую неделю, и, наконец, расстояние в пятьдесят верст до ближайшей станции казалось мне невыносимым. Однако пришел май, появились некоторые обстоятельства, которые угнетали, и эта непроходимая глушь начала притягивать меня. Я написал приятелю письмо с просьбой выслать за мной лошадей, и через неделю отправился в путь…

«– А давайте съездим в Криворожье, – предложил мне однажды мой сосед, Семен Андреич Гундриков, – у меня там есть знакомый мельник, человек, я вам скажу, совершенно скотоподобный! Так вот, к этому мельнику…»

«…у меня поселилась тетка. Она старая-престарая, нос у нее длинный и большой, походка мелкая и колеблющаяся… Но у нее большое горе, и она вечно вздыхает. Какое горе? – Я не считаю это горем: у нее есть сын, очень молодой человек, и этот молодой человек на далеком севере. Мало ли молодых людей на далеком севере!.. А между тем она мне надрывает душу своими стенаниями и тем рассеянным и тяжелым взглядом, который не сводит по целым часам с его письмами, с его фотографией, с его наивными игрушками, уцелевшими от мирного детства…»

«Дождь шёл не два, не три дня и даже не неделю, а целых два месяца. Казалось, ему не будет конца. Ноябрь уже наступил, и он тоже подходил к завершению, но зимы всё ещё не было. День и ночь низко клубились хмурые тучи над грязными, мрачными полями, в воздухе витала какая-то гнилая, неприятная теплынь, и с утра до вечера моросил едва уловимый дождь. Земля перестала впитывать воду. Дороги уже не выглядели как дороги, а напоминали сплошные узкие и бесконечно длинные болота, по которым невозможно было ступить…»

И с тех пор Ермил начал скучать. Возьмет ли он метлу в руки, начнет ли чистить хозяйского жеребца или сгребать сугробы – его душа не лежит к работе. Поужинает, ляжет спать на печь, и тепло ему, и сытно, но в мыслях у него неспокойно. Ему представляется, как они с купцом едут по дороге: поле белое, небо белое; полозья визжат, вешки по сторонам стоят, а купец запахнул шубу, и из-за нее у него бумажник оттопырился. Люди храпят, на дворе петухи начинают кричать, в соборе к утрене ударят, а Ермил все вертится с бока на бок. Он разъелся на хозяйских харчах: щеки у него отдулись, шея стала как у борова, а кафтан, который он захватил из дома, не сходится: когда он пытается застегнуть, петли трещат. А тут дело подошло…

Однажды все мои домочадцы собрались на канавке за хутором. Рядом с ними разместился березовский мужичок Аким, который хоть и пришел за спешным делом (занять печеного хлеба на ужин), тем не менее, сидел на канавке. Это происходило летом…

«Большие настенные часы безупречно отсчитывали время. Они единственные нарушали мрачную тишину, которая меня окружала, – они и неясный шум вьюги, бушующей за окнами… Меня охватывало чувство тоски…»

Лицо Липатки… носило отпечаток заграницы. В нем странным образом сочетались: английское высокомерие, французская бородка и немецкий стеклянный взгляд… Русское происхождение проявлялось лишь в толстом и добродушном носу, напоминавшем луковицу. А щеки выглядели искусственно вздутыми, они были очень пухлы…

С шестидесятого года нелюдимость Аристарха Алексеича приобрела даже некую мрачность. Он по какой-то причине возомнил о себе важность и спесь, за что и заработал у соседей прозвище „барина Листарки“…

«Вся в лучах яркого солнца, она как бы сияла. Блаженная улыбка лежала у ней на губах. Огромные глаза смотрели восторженно. Слабый голосок нервно напрягался и дрожал, переполненный чувством радости и веселого, чисто детского торжества. Поза – простая и важная (она высоко поднимала руку с картонной буквой), светлые волосы, беспорядочными прядями свесившиеся на лоб, темный румянец, проступавший на худом и некрасивом лице, скромный серенький костюм, ниспадавший свободными складками вокруг ее хрупкого тела, – все в ней было привлекательно. Она неудержимо влекла к себе. Бесконечная доброта, выступавшая в ее взгляде, умиляла…»

«Мужик допахал полосу; перевернул кверху сошниками соху, взглянул из-под руки на закат, медленно и размашисто перекрестился, ласково погладил тяжело дышавшую кобылу и, с трудом взвалившись на нее верхом, поехал по меже к поселку…»