Алексей Будищев

Мы все боимся темноты. Когда резко выключается свет, одни слегка вздрагивают, другие панически кричат. Темнота не оставляет равнодушным никого, поскольку всем известно – сколько ни жги свечей, но рано или поздно, когда погаснет последний огонек, мы все окажемся в беспросветном мраке. Именно поэтому люди с древних времен привыкли все плохое, пугающее и смертельно-опасное называть «черным». Хотя… Знаете, иной раз «белое» ничуть не лучше. Этот сборник содержит равное количество рассказов о черном и белом. Русские писатели докажут, что любой из этих цветов может быть поистине ужасным. А то, что этих историй ровно тринадцать – не более чем совпадение. Зачем усугублять прекрасные мистические сюжеты этими примитивными суевериями?!Среди героев этих рассказов хочется выделить сибирского кота Васю, которого придумал Александр Грин. Некоторые критики в свое время угадывали в нем прототипа булгаковского кота Бегемота (впрочем, все мы помним, что случается с подобными критиками). Также вам встретятся зловещий снеговик, насылающий неизлечимые болезни; таинственная дама под вуалью, погубившая не один десяток прохожих на Невском проспекте; вечный страж ночи, обреченный присматривать за тенями, прорывающимися с того света; а также несколько призраков и привидений, без которых редко обходятся мистические сюжеты. В некоторых рассказах удивительные и пугающие события находят разъяснения с точки зрения логики, но чаще здравый смысл пасует пред ликом неизведанного ужаса.Николай Брешко-Брешковский «Черный барин»Михаил Загоскин «Белое привидение»Алексей Будищев «Черный ангел»Александр Амфитеатров «Белый охотник»Александр Грин «Черный автомобиль»Павел Засодимский «Белый дедушка»Георгий Чулков «Что-то черное»Федор Сологуб «Белая собака»Владимир Одоевский «Черная перчатка»Семен Юшкевич «Пленница из белого домика»Андрей Зарин «Черная дама»Влас Дорошевич «Белый дьявол»Иван Сушин «Черные тени, белые тени»

Какова настоящая любовь? Это счастливая и спокойная любовь, полная нежности и тепла? Или же побитая, исцарапанная, выстраданная, но не сломленная трудностями? Или, возможно, это переполненная чувствами, капризная и ревнивая любовь, способная затмить разум? А может, она граничит с ненавистью и постоянно балансирует на краю ужасной пропасти? Или же на самом деле любви не существует, и все отношения строятся на взаимной выгоде и расчетах? Писатели на протяжении веков задаются этими вопросами, хотя и осознают, что найти однозначный ответ невозможно. Зато они создают замечательные произведения, которые раскрывают различные грани любви. Александр Куприн «Каприз» Максим Горький «На плотах» Владимир Тихонов «Разрыв» Александр Амфитеатров «Казнь» Алексей Будищев «Изломы любви» Лидия Чарская «Милочка» Михаил Арцыбашев «Жена» Дмитрий Цензор «Профессия господина Земба» Николай Павлов «Воспоминания покойника» Лидия Авилова «Последнее свидание» Константин Станюкович «Волк»

Многие критики утверждают, что русская мистика была создана под влиянием готических романов и жутких фантазий Эдгара По и Мэри Шелли. Это мнение будет опровергнуто в новом томе антологии. Здесь представлены рассказы, герои которых не могли бы появиться в кошмарах зарубежных мастеров ужасов. Вы встретите нечисть всех видов – от пьяных бесов до дружелюбного призрака, который спасает невинную девушку от зловещего человека в черном. Куда же без этого. Но также будут и другие сюжеты. Смелый эксперимент доктора, изучающего природу галлюцинаций. Исповедь мальчика, воспитанного дикими обезьянами в джунглях (кстати, написанная почти на сто лет раньше «Тарзана»). Откровения извозчика, который возил таинственного незнакомца по ночному Петербургу. Слушайте пятый том «Антологии русской мистики»! Николай Павлов «Теория доктора Кощунского» Григорий Данилевский «Прогулка домового» Владимир Одоевский «Орлахская крестьянка» Алексей Будищев «Бред озера» Антоний Погорельский «Путешествие в дилижансе» Александр Амфитеатров «Чертово гумно» Михаил Загоскин «Нежданные гости» Константин Аксаков «Облако» Argonne – Zachariah Hickman Hainbach – Blood_Kiss Hainbach – They_Can_Feel_You Watercolor Lilies – Aaron Kenny Kevin Macleod – Night Vigil Kevin Macleod – Private Reflection

Мишенька Разуваев, двадцатидвухлетний юноша, коренастый и сутуловатый, вернулся из поля в усадьбу, сильно взволнованный и даже немного побледневший. Он передал лошадь конюху и поспешил к дому, с выражением тревоги в серых глазах, нервно щипая крошечную светлую бородку, напоминающую цыплячий пух. У крыльца он встретил молодую солдатку Груню, здоровую и краснощекую, которая прислуживала в их доме…

Он лежал на неопрятном диване и спал. Его ноги были до колен накрыты тяжелым полушубком из серых овчин. Рядом с диваном, у изголовья спящего, находился маленький столик, на котором стояла наполовину опустошенная бутылка водки; рядом валялся на боку стаканчик из плохого зеленого стекла, а дальше белела тарелка с солеными огурцами. Пол в комнате был неровным, и когда спящий шевелился, стол начинал постукивать одной ножкой, а валявшийся на боку стаканчик катился и звенел то о бутылку, то о тарелку с огурцами…

«Мы находились на высоком холме после охоты на куропаток. Мой друг Сорокин лежал на животе и курил папиросу. Я сидел, облокотившись спиной на пень, а наша собака, серый с кофейными пятнами легаш по кличке „Суар“, спал рядом, свернувшись калачиком. Иногда он лениво поднимал голову, отворачивал свою серую губу с красной подкладкой и косил на нас взглядом, показывая красные белки. Я смотрел на окружающий пейзаж…»

Костя, худенький и бледный мальчик с грустными глазами, вышел из хаты и робко сел на завалинку. Отец и мать Кости ушли в город за реку. Время было еще не позднее, солнце не закатывалось. Город находился всего в полуверсте от той пригородной деревушки с десятью дырявыми двориками, где жили его родители; однако они не собирались возвращаться скоро – мальчик это хорошо знал. Он также понимал, что они отправились в город, чтобы устроить его в ученики к сапожнику Милкину, хотя ему всего 9 лет. Впрочем, Костя не осуждал своих родных, хотя работа у сапожника его очень пугала. Но что поделаешь? Он прекрасно осознавал, что является в семье лишним ртом, от которого нужно поскорее избавиться, и что его никто не любит, кроме бабушки. А бабушку тоже никто не любит; она тоже лишний рот, так как из-за старости не может работать. Она едва передвигается…

«Элегантный уланский ротмистр граф Ян Тарновский, завернувшись в дорожный плащ и скрывая лицо от противного дождя и холодного ветра, мчался на стройном гнедом скакуне рядом со своим дядей Громницким, который напоминал Дон-Кихота как своей высокой фигурой, так и длинной седеющей эспаньолкой…»

«– Володя Гофман! Ау! – Зоя Ипатьевна наклонилась с балкона, зажмурилась от яркого солнца и, сложив ладони в рупор, снова громко крикнула: – Ну, Володя Гофман! Вам же говорят, черт вас побери! С каких это пор вы перестали меня слушать? Разве не вы обещали мне в прошлом году быть моим верным пажем? Володька Гофман! Ну же! – еще раз и уже с раздражением закричала она, прижимаясь грудью к старым, рассохшимся и потому качавшимся перилам…»

В двенадцать лет Петруша уже был настоящим фантазёром. В это время он особенно увлекался произведениями Майн-Рида, Густава Эмара, Купера и Понсон дю-Террайля. Он любил представлять себя красивым отшельником по имени „Красный кедр“, смелым исследователем диких пустынь, всегда окружённым опасностями и приключениями. Под влиянием „Похождений Рокамболя“ он часто воображал себя обаятельным жуликом. Будучи единственным сыном своих родителей, его детство до поступления в гимназию прошло в одиночестве. Возможно, именно эти одинокие игры развили его фантазию до крайности, ведь друзей, с которыми можно было бы играть, ему приходилось лишь представлять. Вероятно, именно из-за этого одиночества он так сильно увлёкся чтением…

«Было заволочно и холодно.За амбарами, где была одна на другую нагромождены ломанные телеги и сани, высоко на перевернутых вверх дном санях сидел Гурочка в каракулевой папахе с коричневым верхом и из карабина Монтекристо стрелял выбегавших из под амбара крыс. Прикладывая карабин к плечу, он каждый раз старался попасть крысе в шею позади уха…»

Мытищев добрался до усадьбы Сукноваловой на велосипеде. Расстояние от его имения до усадьбы Сукноваловой составляет всего 15 верст, и Мытищев предпочитает ездить туда именно таким способом. Это быстро и весело, и не надо никого с собой брать; велосипед можно оставить у крыльца без каких-либо опасений…

Хмурый осенний день угрюмо смотрел на землю. Хотя было еще не поздно, мутные волны сумерек постепенно окутывали всю округу, выцветшую и полинявшую от ненастья. Воздух наполнял запах сырости; дул ветер; обнаженные вершины сада гудели зимним звуком, а усадьба купца Лопатина, оставшаяся одинокой среди плоского поля, выглядела крайне жалко и заброшенно. Так, по крайней мере, думал Степа Лопатин, уныло бродивший по пустырю за садом. На его бледном лице, слегка покрытом бородкой, отражалась безысходная тоска. «Зачем мне туда идти? – размышлял он, глядя на усадьбу, – что я там не видел? Батюшка ругается со старостой, староста – с рабочими, рабочие – с скотиной. Вот и вся история. И ничего другого не услышишь никогда!»

«У окна моей спокойной детской росли сосны, такие прекрасные и такие печальные сосны. Я родился на севере, под серым низким небом, у холодных серых вод, где краски мрачны и грустны, где полгода звучат унылые звуки метелей, где люди угрюмые мыслями и крепкие, неотходчивые сердцем. Дни моего детства, озаренные соснами, протекали мирно и были полны беззаветного благополучия. Спуски со снежных гор, катание на коньках, прогулки на парусной шлюпке, море и солнце, и сосны, сосны повсюду, – ах, сколько прелести приносили дни детства, какими сказками окутывали они мое сердце. А как негодующе гудели сосны во время бурь! И какие высокие волны поднимало рассерженное море! И как приятно было лежать в такие моменты среди далекого гудения и тягучего звука, в теплой постели, под уютным одеялом и тихо засыпать под сказки мамы!..»

«Сергей Петрович подошел к окошку, вздрагивая и нервно позевывая, и заглянул на улицу. Маленький губернский городишко уже давно спал. Было тихо. Деревянные обильно смоченные дождем тротуары блестели, как разостланные холсты, и пропадали во мраке. Осенняя беззвездная ночь уныло глядела на землю. Луна точно скучала, томясь одиночеством, и при первой возможности спешила нырнуть в косматое облачко…»

В лесу происходило нечто невообразимое. Ветер метался, как безумный, вихрем закручивал снег, ломился на лес справа и слева, гоготал и улюлюкал. Было ясно, что здесь велась серьезная, дикая и истерическая борьба на жизнь и смерть. Лес стонал, шипел и скрипел, а сухие ветви могучих деревьев время от времени падали вниз, как отмороженные руки. Очевидно, что ветер объявил лесу войну и вступил с ним в единоборство; но иногда страсти накалялись до такой степени, что свои начали нападать на своих, и дерево вставало на дерево. По крайней мере, два встречных вихря часто яростно бросались друг на друга, как степные всадники, сплетались, кувыркались по земле и истерически визжали. Точно так же и ломимое ветром дерево иногда наваливалось всем своим весом на соседнее, царапало его сучьями, как когтями, злобно ворча и поскрипывая…

Было уже поздно. Рабочие давно вернулись с поля, закончили все дела по дому и отправились в людскую избу, чтобы покурить сигарету перед ужином, размять усталые спины и немного развлечься, снисходительно поругавшись со стряпухой. Скотина уже была загнана, а птицы уселись на насесты, когда владелец хутора, Артамонов, вышел из своего небольшого домика, чтобы лично обойти и осмотреть всю усадьбу перед ужином. Хутор Ксенофонта Артамонова находится среди поля, рядом с суглинистым оврагом с крутыми берегами, в полуверсте от маленькой деревушки Безымянки…

Солнце находилось высоко в небе, его яркие и горячие лучи щедро освещали зелёные степи и цепь невысоких курганов за узкой речкой. Белые чайки с пронзительным криком пролетали над водной гладью, приобретая золотистый металлический оттенок. На небо было трудно смотреть: оно всё сверкало и светилось. Рыжие ястребы иногда проносились над степью; теперь каждая травинка ярко освещалась солнцем, и при таком великолепном свете легче было высматривать добычу…

Тальников остановил лошадь. Ночь была темной, а Тальников близорук и, кроме того, плохо сидел в седле; он даже немного испугался и ласково заговорил с лошадью. Дорога спускалась под навес, круто уходила в овраг, пересекала узкий мостик на курьих ножках, затем поворачивала направо и, пробираясь среди густых зарослей лозняка, вела к сельской околице. Лошадь осторожно спускалась к мостику, садясь на задние ноги и помахивая головой, а Андрей Егорыч держал поводья обеими руками и размышлял: „Если лошадь споткнется, упаду на землю, ударюсь головой о камень или что-то еще, и будет конец! Протяну ноги, и забуду, как меня звали!“…

Суздальцев ехал верхом на рыжем иноходце по узкой полевой дороге. С обеих сторон колыхались зеленые волны высокой, непроходимой ржи. Вокруг, куда ни глядел Суздальцев, волновалось это зеленое море, тихо плескавшееся вдали о желтоватые выступы каменистых холмов, поросших невысоким сосняком. Был тихий и ласковый полдень, как бывает в июне, когда белые, словно снег, и легкие, как пена, облака заполоняют небо, смягчая жару. В такой день жаворонки поют особенно весело, рожь издает сильный аромат, а ветер мчится порывами, внезапными и короткими...