Зинаида Гиппиус

Действие разворачивается в Петербурге, в квартире Мотовиловых. Столовая в доме Мотовиловых. Арсений Ильич и Наталья Петровна заканчивают поздний обед. На столе стоит канделябр со свечами. Фима убирает посуду. Входит Евдокимовна…

«– Послушайте, Райвич, не думайте, что эта история завершена. Я как раз и пришел сообщить вам, что она не может быть закончена. Мы еще будем вас судить. Ян тревожно поднял взгляд на своего товарища. Его глаза были близорукие, черные и выпуклые. – Как судить? – произнес он тихо и неуверенно…»

«Квартира Ипполита Васильевича Вожжина, инженера. Большая гостиная. Налево, в глубине, дверь в коридор, прикрытая ширмами. Прямо две двери: левая в залу и кабинет Вожжина, правая – в приемную и прихожую. Последняя тоже отделена ширмами. В правой стене, вблизи, одна небольшая дверь – в комнаты друга Вожжина, Михаила Арсеньевича…»

В комнате царила весёлая и шумная атмосфера. Готовили ёлку – завтра Рождество. Лёля не могла представить себе сочельник без ёлки, а этот сочельник и так не внушал оптимизма: целый день светило солнце, на улице было сухо, и в зале открывали окно. Лёля предпочитала, чтобы зима приносила снег и мороз, она привыкла к холодам на севере. Здесь ей иногда надоедало солнечное тепло…

«Вадим совсем юноша по летам, но уже давно самостоятельный человек.Ни отца, ни матери у него нет, родственников он не признает, от опекуна освободился, – да тот ему и не мешал. Вадим любит только Анну Марковну, старую приятельницу и родственницу своей покойной матери…»

Повесть г. Шмелева «Человек из ресторана» (XXXVI сборник т-ва «Знание») положительно не лишена достоинств. Я уже упоминал о Шмелеве ранее; его новая работа вновь подтверждает, что он является «очень хорошим писателем из второсортных». И снова хочется отметить, что такие писатели – это более радостное явление, чем десятки неудачных представителей первого сорта или даже тех, кто претендует на первый. «Человек из ресторана» представляет собой записки лакея. Язык произведения очень выдержан…

Вчера утром я приехал на целых два дня… Но подождите, если рассказывать, то сначала. Потому что вчерашняя встреча была второй; можно сказать, вторая глава: без первой получится полная ерунда, даже не курьезная. Первая встреча была уже год… нет, даже больше назад. Я о ней не упоминал, просто забыл, честно говоря; совсем вылетело из головы. А произошло это так: весной, иду я по Монпарнасскому бульвару: тоже приехал отдохнуть, подышать свежим воздухом. День такой приятный, немного прохладный, сухой, еще светло; но уже близко к сумеркам…

«Как замечательна книга – „Деревня“ Бунина. Строгая, тяжелая, гармоничная. Это не роман: здесь отсутствуют как завязка, так и развязка, почти нет сюжета; кто-то назвал её „скучной“, и это, вероятно, действительно так; она скучна, тяжела, значима и темна, она – это наша нынешняя „деревня“. Язык так прекрасно ровен, так спокойно-выразителен повсюду, что жаль вырывать цитаты: вся книга – одна сплошная цитата…»

Поэтесса, критик и демоническая женщина Зинаида Гиппиус в своих записках жестко высказывается о мужчинах, революции и власти. Запрещенные цензурой в советское время, ее дневники шокируют своей откровенностью. Гиппиус своим эпатажем и скандальным поведением завоевала славу одной из самых загадочных женщин ХХ века, о которой до сих пор говорят с придыханием или осуждением.

«Это произошло не сразу, не внезапно; но он проявлял терпение, был не слишком умён и никогда не жаловался на судьбу, – принимал то, что посылали. Со временем многие из местных, даже те, кто был умнее его, начали ему завидовать. Его судьба с самого начала была обычной. Его забрали из дома, из села Пролазы, отвезли далеко, в город, быстро обучили грамоте и обращению с ружьём, – и отправили на фронт: лежать в окопах и сражаться с немцем…»

Удивительное обстоятельство: наш интерес к „проблеме пола“ возрос до неимоверных размеров, настолько, что, похоже, он уже начал угасать. При этом никто так и не уделил должного внимания немецкому писателю Вейнингеру. Его книга „Пол и характер“ является одной из самых выдающихся и актуальных работ по этой теме; в Германии она давно порождает целое направление. У нас, несмотря на то, что последняя гимназистка рассуждала о „проблеме пола“, практически никто не писал о ней: упоминания были краткими, скучными и холодными – и только. Плохо и неумело переведенная, она затерялась в приложении к безобразным „Тайнам Жизни“…

Сегодня вечером мы сидели на балконе на даче и спокойно обсуждали наше предстоящее путешествие в страну раскольников. Молодой профессор В., который отчасти знаком с этими местами, сказал…

«„В наше время общего разложения и распада…“ Эти слова можно встретить во всех газетах, журналах и сборниках. Постоянно слышишь ноющие и недовольные голоса представителей разной интеллигенции. Обывателей мы слышим реже, но, безусловно, они тоже недовольны. Ноют партийные деятели. Даже такие самоуверенные личности, как авторы сборника „Литературный распад“, – и те жалуются, хотя, впрочем, прячут свое нытье за бранчливостью…»

Аккуратная бонна Ида убирала в детской комнате, складывая игрушки и стараясь не шуметь. Она понимала, что когда Костя сидит на полу, упершись носом в угол, и его черные, как чернила, волосы топорщатся на затылке, – это означает, что он сердится. Даже малейший звук может привести его в ярость, и тогда всё закончится плохо – Ида будет плакать, лежа на своей постели за ширмами, и не станет пить вечерний чай. Ида была маленькой, худощавой немкой с коротким носом и розовыми пятнами на щеках. Она совершенно не понимала, для чего и для кого живет в этом доме и к чему всё это в конечном итоге приведет…

В тот год, весной, я абсолютно не знал, куда направиться. Провести лето в Петербурге не было сил, несколько месяцев на швейцарских высотах казались мне пределом скуки, а в свое привычное летнее место — в Петергоф — я никак не мог отправиться: мы с кузиной Нини поссорились. То есть, не совсем поссорились, а просто «припирали» друг друга. Она обиделась на меня за то, что я как-то упрекнул ее постоянных гостей — барона Норда, Коко Спесивцева и других — в их тупости. Она обиделась, а я не собирался менять свое мнение и не хотел просить прощения (ужасно мне надоело постоянно извиняться!), поэтому с кузиной Нини у нас все пошло вразрез, и я не мог поселиться в Петергофе. Тот же барон Норд и Коко Спесивцев втайне смеялись бы надо мной, если бы узнали, что я настолько подчинен этой женщине…

«Мне всегда казались неинтересными рецензии в виде отчетов: такое-то содержание, написано плохо или хорошо, издано так-то. Я и писать эти отчетные рецензии не умею, и читать не люблю: лучше я самую книгу прочту, чем узнаю содержание в пересказе. Могут быть интересны только общие мысли, возникающие у критика „по поводу“ книги, о которой он говорит…»

Шарлотта была дочерью смотрителя большого лютеранского кладбища, расположенного за городом. Почтенный Иван Карлович Бух занимал эту должность много лет. Здесь родилась Шарлотта, и именно здесь он недавно выдал замуж свою старшую дочь за богатого и молодого часовщика. Шарлотта не помнила свою мать – ей было известно лишь то, что она не умерла: ее могилы не оказалось в „парке“ среди остальных захоронений. Она не смела расспрашивать отца. Несмотря на свою доброту, он хмурил белокурые брови, и его красное, полное лицо становилось то сердитым, то печальным, когда дети упоминали о матери…

«Русское общественное мнение… где оно? В Праге, в Варшаве, в Париже? Да, и в Праге, и в Париже, и во всех городах Европы, где есть сознательная группа русских. Я с этим не спорю, я признаю, что ко всем группам надо относиться внимательно, со всеми считаться…»

«Вертелся, вертелся – однако исключили из гимназии. И так, без видимой причины исключили. Гимназия у них частная, спокойная, все «богачи» больше, и никаких особенных демонстраций не было, разве что единственный на седьмой класс нашел что-то (в воздухе, должно быть) – потянулись устраивать «митинг», пели, кричали, потом разошлись – ну, пятнадцать человек сразу и вылетело. Директор уж очень напугался…»

«Ко мне пришел черт – торговать мою душу. Это произошло не в святки, а в самый обычный день, когда с неба падали серые хлопья снега, большие, напоминающие немытые носовые платки, и превращались в коричневую воду на уличных камнях. А все остальное было удивительно обыкновенно…»