Леонид Андреев

В сборник Леонида Андреева включены рассказы: Марсельеза, Из жизни штабс капитана Каблукова, Большой шлем, Молчание.

Сборник рассказов: «Баргамот и Гараська», «Красный смех», «Елеазар».

Право Ивана Дмитриевича Сытина на "всенародное" признание (в чем заключается смысл его юбилея сегодня) является спорным, то есть не для всех очевидным и ясным. Хотя московская Дума единогласно решает приветствовать И. Д. Сытина, это её обязанность перед "москвичами"; даже если известные писатели своим участием в сборнике "Книга" подтверждают значимость и важность этого дня, для широкой интеллигенции остается открытым вопрос: в чем именно заключаются те огромные заслуги Сытина, которые обеспечивают ему право на такой роскошный триумф?..

Дикая местность в горах. На скале, представляющей собой почти правильный отвес, на маленьком, едва заметном выступе стоит какой-то человек в отчаянной позе. Как он туда попал, объяснить трудно, но ни сверху, ни снизу достать его нельзя: короткие лестницы, веревки и шесты показывают, что к спасению незнакомца предпринимались попытки, но они оказались безуспешными…

«… Затем мы обсуждали сны, полные чудес; и вот что поведал мне Сергей Сергеич, когда все разошлись, и мы остались одни в просторной полутемной комнате. Я до сих пор не понимаю, что это было. Конечно, это был сон, об этом говорит здравый смысл, но было и нечто иное, слишком напоминающее правду или бред с его обманчивыми образами; но одно я знаю — в постели я не находился, бродил по камере, когда это мне явилось, и глаза мои, кажется, были открыты. В любом случае, в моей памяти о прошлом этот сон… или случай? — занимает такое же уверенное место, как все то, что происходило в действительности. Возможно, даже крепче…»

Много раз я слышал от разных людей историю о Курице, высиживающей утенка, и пришел к выводу, что информация об этом печальном событии поступила либо из ненадежного источника, либо авторы рассказов, поддаваясь художественным чувствам или, возможно, каким-то сомнительным личным мотивам, намеренно допустили серьезные отклонения от правды…

Наступила минута молчания, и среди звуков ножей о тарелки, смутного разговора за дальними столами, шороха одежды и скрипа полов под быстрыми шагами лакеев чей-то тихий и мягкий голос произнес: – А я люблю негритянок! Антон Иванович поперхнулся водкой, которую пил; лакей, собирающий посуду, бросил безразлично-любопытный взгляд, все с удивлением обернулись к говорившему, – и тут впервые заметили дробное личико с рыжими усиками, концы которых намокли в водке и щах и потемнели, бесцветные маленькие глазки и тщательно причесанную головку Семена Васильевича Котельникова…

Батюшка прибыл на станцию за два часа до отправления поезда. Он вышел из дома, когда только что взошло солнце, и проехал тридцать верст среди конопляных полей, лесов и лугов, где витал аромат конопли, цветов и придорожной ароматной пыли. На станции же ощущался запах каменного угля, масла и раскаленного на солнце железа. Работник, от которого исходил тот же запах, что и от батюшки, а также лошадиный навоз и деготь, резко развернул тарантасик на двух боковых колесах, поправил сиденье и уехал, оставив батюшку одного с его мешочком, зонтиком и сдобными лепешками…

В рассказе действуют два персонажа: купец Краснобрюхов, кающийся, и человек с служебным положением. Также присутствует некто Гавриленко, который привел кающегося, и другие живые механизмы, помогающие ему. Канцелярия выглядит как нечто вроде работающей фабрики. Лицо с служебным положением отрывисто лает, удивляется и сердится по телефону. Гавриленко, почтительно держа всего двумя пальцами, вводит купца Краснобрюхова — толстого, крепкого, рыжебородого старика, который потеет от волнения. На нем нет шапки, а одежда в некотором подозрительном беспорядке, несмотря на явную почтительность Гавриленки…

«Нам не спалось. Мы вошли в вагон с желанием отдохнуть в его призрачных потемках под говор колес, под ритмическое колыхание мягких диванов, когда дремотная мысль точно плывет по волнистому безбрежью, – а случилось так, что мы о чем-то заговорили, о каких-то совсем далеких людях и вещах, и проговорили полночи. Не знаю отчего, но все люди в дороге становятся философами: оторванные от обычного, они точно просыпаются и с удивлением смотрят назад и вперед, и вспоминают очень далекое, и грезят о таком же далеком грядущем…»

Валя сидел и читал. Книга была очень большая, лишь наполовину меньше самого Вали, с черными крупными строками и картинками, занимающими всю страницу. Чтобы увидеть верхнюю строку, Валя приходилось тянуть голову почти через весь стол, подниматься на стуле на колени и пухлым коротким пальцем удерживать буквы, которые легко терялись среди других похожих знаков, и найти их потом было довольно сложно. Из-за этих непредвиденных обстоятельств, не учтенных издателями, чтение продвигалось с заметной медлительностью, несмотря на увлекательный интерес к книге…

«…Эту свободную песню о суровых днях справедливости и наказания сочинил я, как мог, – я – Джеронимо Пасканья, сицилийский бандит, убийца, грабитель, преступник. Создавая ее, я стремился воспеть ее громко, как поются настоящие песни, но тюремщик не позволил мне этого. У тюремщика ухо, заросшее волосами, и узкий проход: для слов лживых, извивающихся, умеющих ползти на брюхе, как низкие твари. Мои слова же идут прямо, у них крепкая грудь и широкие спины – ах, как сильно они рвали нежное ухо тюремщика, заросшее волосами…»

«…Наконец, после коротких, но мучительных страданий, Человек-Гора (так сам Гулливер передавал лилипутское слово „Куинбус Флестрин“) с сильным шумом испустил последнее дыхание, но друзья покойного, ученые, придворные, врачи и простой народ долго еще не решались приблизиться к трупу, так как не были уверены в смерти и боялись, что резкое движение руки или ноги, какими сопровождается агония, может причинить увечье и даже нанести смерть неосторожному смельчаку…»

«Измученный ужасной неопределенностью дня, я заснул в одежде на постели, когда меня разбудила жена. В ее руке колыхалась свеча, и посреди ночи она казалась мне яркой, как солнце. А за свечой колыхался бледный подбородок, и неподвижно темнели огромные, незнакомые глаза…»

В прозе Леонида Андреева удивительным образом сочетаются трепетная эмоциональность, внимательное исследование повседневной жизни России и порой иррациональный страх перед кошмарами «железного века». Любовь и смерть, жестокосердие и духовная стойкость человека – это основные темы его повестей и рассказов, которые стали одним из значительных достижений русской литературы начала XX века.

«Над бесконечной снежною равниною, тяжело взмывая усталыми крыльями, летела галка.Над нею уходило вверх зеленовато-бледное небо, с одной стороны сливавшееся в дымчатой мгле с землею. С другой стороны, той, где только что зашло солнце, замирали последние отблески заката, галке был еще виден багряно-красный, матовый шар опускавшегося солнца, но внизу уже густел мрак зимней, долгой ночи. Куда только хватал глаз, – серело поле, окованное крепким, жгучим морозом. Неподвижная тишина резкого воздуха слабо нарушалась, гоня холодные волны взмахами усталых крыльев, несших галку к одному, только ей видимому лесу, где она решила сегодня переночевать. Зажглись уже звезды, и ночной мрак окутал холодным саваном замерзшую землю, когда галка достигла уже густого леса, смутно черневшего на белой поляне…»

«В половине седьмого я был уверен, что она придет, и мне было отчаянно весело. Пальто мое было застегнуто на один верхний крючок и раздувалось от холодного ветра, но холода я не чувствовал; голова моя была гордо откинута назад, и студенческая фуражка сидела совсем на затылке; глаза мои по отношению к встречавшимся мужчинам выражали покровительство и удаль, по отношению к женщинам – вызов и ласку: хотя уже четыре дня я любил одну только ее, но я был так молод, и сердце мое было так богато, что остаться совершенно равнодушным к другим женщинам я не мог. И шаги мои были быстрые, смелые, порхающие…»

В то жаркое и зловещее лето все горело. Целые города, села и деревни охватывал огонь; леса и поля больше не служили защитой: беззащитный лес покорно вспыхивал, а огонь, словно красная скатерть, расстилался по высохшим лугам. Днем в удушливом дыму скрывалось багровое, тусклое солнце, а по ночам в разных уголках неба вспыхивало безмолвное зарево, колебавшееся в молчаливом фантастическом танце, и странные, смутные тени людей и деревьев ползали по земле, как неведомые существа. Собаки перестали радостно лаять, как будто зовя путника и обещая ему приют и ласку, и стали протяжно и жалобно выть или угрюмо молчать, забившись в укрытия. А люди, как и собаки, смотрели друг на друга злыми и испуганными глазами и громко обсуждали поджоги и таинственных поджигателей…

«Я всегда была очаровательным существом: нежным, чувствительным и благодарным. И мудрым. И благородным. И таким гибким в извивах своего стройного тела, что тебе будет радостью наблюдать за моей тихой пляской; вот в кольца свернусь я, тускло блесну чешуёй, сама обовью себя с нежностью и в нежно-холодных объятиях умножу стальное тело. Одна во множестве! Одна во множестве!..»

Умирал важный, старый сановник, крупный барин, любивший жизнь. Процесс умирания давался ему тяжело: он не верил в Бога, не понимал, почему умирает, и испытывал безумный ужас. Смотреть на его страдания было страшно. За спиной умирающего сановника лежала насыщенная, богатая и интересная жизнь, в которой сердце и мысли не оставались без дела и находили свое удовлетворение. Но теперь и сердце, и мысли устали, устало все тело, тихо холодея…