Антон Чехов

Токарь Григорий Петров, давно славящийся как отличный мастер, но в то же время известный как самый безответственный мужчина во всей Галчинской волости, везет свою больную старушку в земскую больницу. Ему нужно проехать около тридцати верст, но дорога ужасна, и с ней не справится даже казенный почтарь, не говоря уже о таком ленивом человеке, как токарь Григорий. Прямо навстречу дует резкий, холодный ветер. В воздухе, куда ни посмотри, кружатся целые облака снежинок, так что неясно, идет ли снег с неба или поднимается с земли. Из-за снежного тумана не видно ни полей, ни телеграфных столбов, ни леса, а когда на Григория налетает особенно сильный порыв ветра, даже дуга становится незаметной. Дряхлая, слабая кобылка плетется еле-еле…

Нужно было разрушить старый дом, чтобы на его месте возвести новый. Я вел архитектора по пустым комнатам и между делом делился с ним различными историями. Рваные обои, тусклые окна и темные печи – все это хранило в себе следы недавней жизни и вызывало воспоминания. Например, по этой лестнице однажды пьяные люди несли покойника, споткнулись и вместе с гробом упали вниз; живые получили серьезные ушибы, а мертвый, как ни в чем не бывало, оставался очень серьезным и покачивал головой, когда его поднимали с пола и снова укладывали в гроб. Вот три двери подряд: здесь жили барышни, которые часто принимали у себя гостей, поэтому одевались аккуратнее всех остальных жильцов и исправно платили за квартиру…

Почтовый поезд номер такой-то мчится на всех парах от станции „Веселый Трах-Тарарах“ до станции „Спасайся, кто может!“. Локомотив свистит, шипит, пыхтит и сопит… Вагоны дрожат, а их неподмазываемые колеса воют как волки и кричат как совы. На небе, на земле и в вагонах царит тьма… «Что-то будет! Что-то будет!» – стучат дрожащие от старости вагоны… «Огого-гого-о-о!» – подхватывает локомотив… Сквозные ветры гуляют по вагонам вместе с карманолюбцами. Страшно…

«… Между Понтом Эвксинским и Соловками, под соответственным градусом долготы и широты, на своем черноземе с давних пор обитает помещичек Трифон Семенович. Фамилия Трифона Семеновича длинна, как слово „естествоиспытатель“, и происходит от очень звучного латинского слова, обозначающего единую из многочисленнейших человеческих добродетелей. Число десятин его чернозема есть 3000. Имение его, потому что оно имение, а он – помещик, заложено и продается. Продажа его началась еще тогда, когда у Трифона Семеновича лысины не было, тянется до сих пор…»

«… – Да что произошло? – Вообще ужасно, а сегодня особенно. Петров больше не желает отпускать бумагу в кредит. Секретарь напился… Но это всё мелочи, как-нибудь уладится… А вот где настоящая проблема, Манечка… Сижу я сегодня в редакции и просматриваю корректуру своей передовой. Вдруг, знаешь, открывается дверь и заходит князь Прочуханцев…»

Учитель чистописания Сергей Капитоныч Ахинеев выдал свою дочку Наталью за учителя истории и географии Ивана Петровича Лошадиных. Свадебное торжество проходило без сучка и задоринки. В зале звучали песни, играли музыка и танцевали. По комнатам, словно угорелые, сновали взятые напрокат из клуба лакеи в черных фраках и белых запачканных галстуках. Стоял шум и разговоры. Учитель математики Тарантулов, француз Падекуа и младший ревизор контрольной палаты Егор Венедиктыч Мзда, сидя рядом на диване, спешили и перебивали друг друга, рассказывая гостям случаи о погребении заживо и высказывая свои мнения о спиритизме. Все трое не верили в спиритизм, но допускали, что в этом мире есть много такого, что человеческий разум не в состоянии постигнуть. В другой комнате учитель словесности Додонский объяснял гостям случаи, при которых часовой имеет право стрелять в проходящих. Разговоры, как видите, были довольно страшные, но весьма приятные. В окна со двора заглядывали люди, по своему социальному положению не имевшие права войти внутрь…

«…– Электричество… – бормочет посажённый отец, тупо уставившись в свою тарелку. – А по моему мнению, электрическое освещение – это чистое жульничество. Засунут туда уголёк и думают, что глаза отведёшь! Нет, брат, если уж ты собираешься давать мне свет, то давай не уголёк, а что-то настоящие, что-то зажигательное, чтобы за это можно было ухватиться! Ты давай огонь – понимаешь? – огонь, который настоящий, а не вымышленный…»

Городишко Б., состоящий из двух-трех извивающихся улиц, погружен в глубокий сон. В неподвижном воздухе царит тишина. Лишь издалека, вероятно, за пределами города, доносится охриплый, жидкий лай собаки. Скоро наступит рассвет…

Земля представляла собой пекло. Послеобеденное солнце жгло с такой силой, что даже Реомюр, находившийся в кабинете акцизного, сбился с толку: достиг 35,8° и в нерешительности остановился. С обывателей тек пот, как с изможденных лошадей, и он на них же высыхал; не хватало сил вытирать. По широкой базарной площади, перед домами с плотно закрытыми ставнями, шли два обывателя: казначей Почешихин и ходатай по делам (он же старинный корреспондент «Сына отечества») Оптимов. Оба молчали из-за жары. Оптимову хотелось осудить управу за пыль и грязь на базарной площади, но, зная миролюбивый характер и умеренные взгляды спутника, он предпочел промолчать.

В самом недорогом номерке меблированных комнат „Лиссабон“ студент 3-го курса, Степан Клочков, ходил из угла в угол и усердно зубрил медицину. Из-за постоянной и напряженной учебы у него пересохло во рту, а на лбу выступил пот…

«В Х-ом общественном клубе с благотворительной целью давали бал-маскарад, или, как его называли местные барышни, бал-парей…»

«– Учитель географии Галкин злится на меня, и, поверьте, я сегодня не смогу выдержать его экзамен, – говорил, нервно потирая руки и потея, приемщик X-го почтового отделения Ефим Захарыч Фендриков, седой, бородатый человек с почтенной лысиной и солидным животом…»

Второй час ночи. Я сижу в своем номере и пишу заказанный фельетон в стихах. Вдруг дверь открывается, и в комнату совершенно неожиданно входит мой сожитель, бывший студент М-ой консерватории, Петр Рублев. В цилиндре и шубе нараспашку он сначала напоминает мне Репетилова; но потом, когда я всматриваюсь в его бледное лицо и необычайно острые, словно воспаленные глаза, это сходство исчезает…