Книги серии Заметки из дневника. Воспоминания

«…Сижу за городом, на голых холмах, едва прикрытых травой; вокруг едва различимы могилы, потоптанные копытами скота, развеянные ветром. Сижу у стены крошечного кирпичного домика, покрытого железной крышей, – издалека его можно принять за часовню, но вблизи он больше напоминает собачью конуру. За дверью, обитой железом, хранятся цепи, плети, кнуты и еще какие-то орудия пыток, – ими мучили людей, похороненных здесь, на холмах. Они оставлены в память городу: не восставай!..»

В тёмную февральскую ночь я вышел на Ошарскую площадь и увидел, как из слухового окна одного из домов высовывается пышный, огненный хвост, который колебался в воздухе, рябя от множества крупных снежинок, медленно падающих на землю. Огонь выглядел возбуждающе красиво. Казалось, что красный зверь выпрыгнул из тёмной и сырой ночи в окно, изогнулся и стал что-то грызть; слышался сухой треск, напоминющий звук, который издают птичьи кости под зубами. Я наблюдал за хитростями огня и думал: «Нужно стучать в окна и будить людей, кричать – пожар!» Но крики и движение не были в моих планах; я стоял, очарованный, наблюдая за тем, как пламя быстро разрастается. На коньке крыши уже мелькали петушиные перья, верхние ветки деревьев сада приобрели золотисто-розовый оттенок, и на площади стало светлее…

В журнале «Врач» опубликована корреспонденция из Владивостока: «Здесь, среди бездомных, скончался врач А. П. Рюминский. Когда он заболел, его доставили в городскую больницу, но там его не приняли из-за задолженности по оплате за лечение, и А. П. пришлось умирать в участке. Бездомные устроили ему тёплые проводы, и один из них произнёс следующую прощальную речь: „Ты жил среди нас, оставленный и забытый своими… То горе жизни и те пороки, которые мы разделяли, были нашим общим несчастьем. И вот мы собрались здесь, чтобы проводить тебя в желанную для всех нас могилу…“»

«Она – маленькая, мягкая, тихая, на ее лице, сильно измятом старостью, светло и ласково улыбаются сапфировые глазки, забавно вздрагивает остренький птичий нос. Руки у нее темные, точно утиные лапы, в тонких пальцах всегда нервно шевелится небольшой карандаш, – шестой палец. Она – зябкая, зимою надевает три и четыре шерстяных юбки, кутается в две шали, это придает ее фигурке шарообразную форму кочана капусты.Прибежав в редакцию, она где-нибудь в уголке спускает две-три юбки, показывая до колен ноги в толстых чулках крестьянской шерсти, сбрасывает шали и, пригладив волосы, садится за длинный стол, среди большой комнаты, усеянной рваной бумагой и старыми газетами, пропитанной жирным запахом типографской краски…»

На завалине ветхой избы сухонький старик Мокеев, без рубахи, греет свою изношенную кожу на ярком июньском солнце, чинил бредень крючковатыми пальцами. Под кожей старика жалобно торчат скобы ключиц, осторожно движутся кости ребер…

«…В 1901 году, когда меня выпустили из тюрьмы, руководство приняло весьма забавное решение в качестве меры „предупреждения и пресечения преступлений“ – домашний арест. В кухне моей квартиры разместили одного полицейского, в прихожей – другого, и я мог покидать дом только в сопровождении одного из них…»

В курорте Сестрорецк работал банщик Степан Прохоров, благородный и крепкий старик, которому было около шестидесяти лет…

Стены небольшой комнаты были щедро украшены рисунками, выполненными карандашом в рамках из чёрного багета; изображения запечатлевали ивы и берёзы, расположенные над могилами, у пруда, рядом с развалившейся водяной мельницей — повсюду были ивы и берёзы. И только на одном, большом рисунке, тщательно изображалась узкая тропа, которая вилась в гору, змеевидно переплетаясь с корневищем изогнутой берёзы, у которой была сломанная вершина и множество сухих сучьев…

Ночью, в запущенном трактире, среди дымного облака полупьяных и веселых людей, человек, который еще не стар, но выглядит очень изможденным жизнью, поведал мне: – Погубил меня телеграфист Малашин…

Тимофей Борцов, сельский житель села Вышенки, пастух и человек необыкновенный: он немного колдун и предсказатель, а также "коновал", который лечит людей. Кроме того, он исполняет роль судьи в "семейных делах" и, как сам с усмешкой называет себя, "мастер соломенных дел": прекрасно плетет из соломы баульчики, коробочки, папиросницы и рамки, украшая их цветной бумагой и фольгой…

«Восемь человек с туберкулезом – это наиболее капризные индивиды: стоит повыситься температуре тела на две или три десятых, и человек становится почти невменяемым от страха, уныния и злости. Бацилла туберкулеза обладает ироничным свойством: убивая, она разжигает жажду жизни; об этом свидетельствует повышенный эротизм, сопутствующий фтизису, и зачастую бодрая, предсмертная уверенность безнадежно больных в том, что они выздоравливают. Патолог Штрюмпель, кажется, назвал это состояние „надеждою фтизиков“…»

Сегодня я стал свидетелем того, как маленькая дама в кремовых чулках, блондинка с незавершённым детским лицом, стояла на Троицком мосту. Держась за перила руками в сереньких перчатках и, как будто собираясь прыгнуть в Неву, она показывала луне острый алый язычок. В небе, сквозь облако грязного дыма, пробиралась старая, хитрая лиса, она была очень велика и краснолица, точно пьяная. Дама дразнила её совершенно серьёзно и даже мстительно, так это мне показалось. Она воскресила в моей памяти некоторые «странности», которые давно и всегда смущали меня. Наблюдая за поведением человека наедине с самим собой, я вижу его безумным – не находя другого слова…

«Московский извозчик: безглазая шершавая физиономия; его лошадь – смесь верблюда и овцы. На голове извозчика изношенная, порванная шапка, а синий кафтан под мышками тоже рваный, из отверстия валяного сапога выглядывает – дразнит – грязный кусок онучи. Можно предположить, что этот человек нарочно украсил себя лохмотьями, чтобы показать: „Смотрите, как я беден!“»

В восьмидесятых годах по улицам Нижнего Новгорода бродил парень с ящиком на груди, с острым взглядом, негромко взывая, вопросительно и как-то особенно настойчиво: – Крестики нательные, поминаньица, шпилечки, булавки?..

«В эту весну, с первых же её тёплых дней, на улицы Петербурга выползли люди фантастические, люди жуткие. Где и чем жили они до сей поры? Воображаешь, что в какой-то трущобе разрушен огромный, уединённый дом, там все эти люди прятались от жизни, оскорблённые и отверженные ею. Навязчиво думается: они что-то забыли и вспоминают, тихо ползая по городу…»

«…Иногда мне кажется, что русская мысль страдает от страха перед самой собой; стремясь быть иррациональной, она не принимает разум и боится его…»