Лидия Тарасова

Медвежонок не говорит. Багульник на поляне распустился в третий раз, а сын медведя так и не произнёс ни слова. Когда большая барсучиха, воткнув тетеревиное перо в хвост, уверенно вошла в круг солнца, чтобы спросить у богов первое медвежье слово, он лишь растерянно улыбнулся. Нужны ли слова, если ими нельзя описать те сны, которые видятся наяву? О чем можно говорить, если не о том, как каждую ночь, следуя за игривой рыбой-луной, он – сын медведя, ныряет в прохладное тёмное небо и выныривает в других мирах, о которых никто не слышал, даже барсучиха? Кто поверит, если сказать, что на том конце света небо – это земля, а земля – это небо? Большая барсучиха, тяжело дыша, вытирает пот с носа и, протягивая пустоту в ладошке, говорит ему: «Ка-мень – твоё слово. Ка-мень.» Сын медведя молчит. Осторожно, как бабочку, берёт он в лапы пустоту, чтобы ночью тайком отпустить её на свободу. Слова, возможно, нужны не всем.