Николай Успенский

«…Сентябрь уже близился к концу; вечерело; шел дождик. В центре села Горемыкина, перед грязным мостиком с изломанными перилами, в грязи стоял длинный обоз с рогожами. Из усталых лошадей поднимался пар, некоторые из них встряхивались, звеня уздами и бляхами на шлеях; другие вытягивались, перекошенные, и поднимали морду вверх, пытаясь достать из переднего воза торчащий клок сена…»

Становилось темно, и люди расходились по домам, улица опустела. Фельдшер направился к гумнам и к заброшенному кладбищу, где покосились кресты и голобцы, на которых в разных местах сидели маленькие птички с взъерошенными от ветра перышками, не зная, куда приткнуться; над некоторыми могилами лежали большие, неровные камни; некоторые могилки даже не имели дерна, а другие уже почти смешались с землей или скрывались в колеблющейся крапиве. С одной стороны кладбища простирался густой черный лес; впереди над полями, расправив крылья, с трудом боролся с ветром ворон…

«В первый раз я увидал нашего гениального беллетриста в Москве, где получил от него самое радушное приглашение посетить пресловутую Ясную Поляну – этот рассадник не менее пресловутых „народных школ“…»

В соответствии с древней традицией, в каждом селе ночь перед праздником проходит без сна, в сборищах. С вечера в домах разжигают печи, и до самого утра ведется приготовление угощений. Поскольку заутреня начинается очень рано, с вечера люди надевают праздничную одежду. Каждый мужчина считает своим долгом надеть хотя бы старые, но все же вымазанные дегтем сапоги; женщины облачаются в расписные понявы; молодые парни – в красные рубахи…

Поздним вечером в доме провинциального чиновника Брусилова его сын, которому было около семнадцати лет, сидел на старом диване, уставившись в пол и положив широкие руки на колени. Рядом с ним находился белый узел. У стола сидела его мать. В соседней комнате доносился храп самого чиновника, который недавно вернулся из трактира…

В старенькой избушке, расположенной на краю одного уездного города, в ненастный осенний вечер, при свете ночника, за ужином сидели двое молодых парней. Они только что вернулись с работы на бочарне и, судя по всему, очень проголодались, так как ели с большим аппетитом, несмотря на то что их ужин состоял лишь из одной тюри, которую готовила грязная бабка, сидевшая в углу избы с опущенной головой. Один из работников был худощавым, бледным, хотя и не угрюмым, и выглядел не старше восемнадцати лет; другой выглядел немного старше, с открытым, полным лицом и слегка смеющимися глазами…

Целовальник с аккуратно подстриженной бородой, в синей суконной чуйке, распахнувшись и упершись левой рукой в свое колено, сидел за столом напротив своего друга, невысокого мещанина, который внимательно смотрел ему в лицо и курил трубку. События разворачивались за двумя бутылками пива…

Осенью дьячок из села Кочергина собирался отправиться в губернский город Т со своим девятилетним сыном. Он планировал записать его в третий класс духовного училища. Накануне отъезда дьячок обошел крестьянские дворы, прося дугу; от священника он получил благословение на дальнюю дорогу и дегтярку с помазком. Его сын, Иван Декалов, тщательно вымытый и причесанный, в это время спал дома на печи…

«Вот, к слову, Аксинья Тихоновна, о ворах-то… дом-от яма, смотри прямо… У одного мужика была лошаденка, такая лядащая: все время проводила на огородах, и днем, и ночью. Приходит к ней вор ночью. Видит, взять нечего, живот плетень плетнем, ноги не волочет. Подумал немного и говорит…»

Был осенний вечер. Неподалеку от села Лебедкина, на краю леса, сидел привлекательный парень, примерно двадцати двух лет, в тонком старом армяке и низкой шляпе, украшенной лентами. Он вертел кнут, напевая мелодию и поглядывая на табун барских лошадей, которые паслись в глубине леса; рядом с ним лежал мешочек с хлебом, горсть пеньки с прядями конских волос и новый, незаконченный лапоть. Солнце уже зашло. Изредка моросил дождь…

«Власть земли» (1882) – это сборник очерков Г.И. Успенского. «Власть тьмы» (1886) – пьеса Л.Н. Толстого.

«Все еще жив старичок мой – тятенька… ни одного волоска на голове, но иногда его можно увидеть, как он пустится в присядку! Какой чудесный родитель! Когда же выпьет, то всегда начинает петь: „Ай ты, молодость… буйная!“ открывает рот, а там ни одного зуба нет…»

«В один летний день на краю леса, пред которым расстилались луга с болотами, с сигарой во рту сидел помещик деревни Ивовки; подле него лежал молодой человек, недавно поступивший в дом к этому помещику учителем. Оба они ходили с ружьями и ничего не убили…»

В имении землевладельца Бирюкова установлен строгий порядок; сады и леса окружены глубокими канавами; на границах и рядом с так называемыми живыми урочищами установлены столбы с надписью: „Строго воспрещается ловить рыбу, купаться, стрелять, а также пускать скот…“ Рабочие по сигналу отправляются на работу и садятся за стол. Каждая лошадь получает определённую порцию корма. Караульным выданы трещотки, свистки и крепкие дубины…

На зимнем вечере в крестьянской избе горела лучина. На конике сидел ветхий старик высокого роста, одетый в одну рубаху с расстегнутым воротом. Он плел лапти и строго наблюдал за бабами, которые суетились у печки. Старуха и одна молодая женщина вынимали из лубочных сундучков рубахи, онучи, нитки и складывали их в мешок, в который ранее была положена вареная каша и коврига хлеба…

«По широкой дороге двигался обоз; становилось темно; до деревни оставалось не больше двух верст. В поле бушевала сильная метель; ветер срывал с возов рогожи и веретья; лошади ныряли в ухабах, под полозьями сердито ревел снег. На переднем возу закутанный лакей, чтобы согреться, пел песни, время от времени меняя их…»

«…По широкой дороге двигался обоз; темнело; до деревни оставалось не более двух верст. В поле бушевала сильная метель; ветер рвал с возов рогожи и веревки; лошади наталкивались на ухабы, под полозьями сердито ревел снег. На переднем возу закутанный лакей, чтобы согреться, пел песни, время от времени меняя их. Отставший от обоза крестьянин с занесенным лицом отпрягал лошадь, а в стороне другая лошадь сидела в сугробе, не зная, что делать; тем временем возки перегоняли обоз, ямщики кричали; вьюга, казалось, только усиливалась. Обоз время от времени останавливался и снова трогался; вдали слышались понуканья или доносилась с переливами песня, уносимая ветром, звенел колокольчик и исчезал вместе с мчавшейся тройкой; раздавались крики: „Далеко до деревни?“ Ветер все еще выл, и метель засыпала дорогу. В такую погоду много было порвано заверток, повалено лошадей и пролито слез…»

Федор Петрович всегда имел качественную водку, каждое воскресенье посещал церковь, где с необычайным рвением пел басом. Он регулярно бывал на ежегодных ярмарках в близлежащих городах, занимался торговлей лошадьми и по праву считался одним из лучших специалистов в этой области. В праздничные дни он поздравлял состоятельных помещиков, которые не отпускали его без закуски, и всегда ездил на великолепной лошади, которую, впрочем, был готов продать любому желающему…

Мое знакомство с Дмитрием Васильевичем произошло самым необычным образом благодаря настоятельной рекомендации А.В. Старчевского – издателя газеты „Сын Отечества“, в которой был опубликован один из моих рассказов…

В один зимний вечер, под оглушительный лай собак, к обрушившейся избе подъехал судебный следователь на паре обыкновенных лошадей. Пока хозяйка с длинной хворостиной в руках гонялась за разъярившимися собаками с угрожающими криками, ее муж в нагольном тулупе осторожно выглядывал из сеней…