Иван Панаев

«Я шел по Невскому проспекту утром на второй день масленицы. Молодой, только что выпущенный гусар, еще без усов, сын одной моей старинной знакомой, за которым ехали сани napoй с крутозавившейся на отлете пристяжной, на которую он беспрестанно оглядывался, остановил меня восклицанием:– Charme de vois voir!…»

«– Тс! Тс! Шш! Шш! Какой же странный народ! Васька, что происходит? Разве ты не можешь пройти, не задев что-либо? Мало вам, бестии, достается… Нечаянно? Нечаянно! Да еще бы и нарочно? Шшш! Шш! Шш!.. О, господи боже мой! В этом народе нет никаких чувств, совершенно никаких. Так, качая головой, шептал человек низкого роста, полный, с маленькими глазками и большой лысиной, проходя на цыпочках взад и вперед по комнате…»

Несколько лет назад, и, возможно, некоторые из моих читателей это вспомнят, на выставке Академии художеств привлекли внимание две картины: одна изображала Ревекку у колодца, а другая представляла собой девушку в белом платье, задумчиво и поэтично сидящую на крутом берегу реки в тот момент, когда вечерняя заря уже погасла, и вечерние пары, медленно поднимаясь от земли, окутывали горы, леса, луга и воду синеватым туманом…

«Мне исполнилось тринадцать, когда приняли решение отправить меня в Благородный пансион. День, когда я покидал дом, навсегда останется в моей памяти. Карета уже была запряжена и ждала у крыльца. Маменька, в шляпке с цветами, радостно беседовала с приживалкой в зале, где собралась вся наша прислуга: лакеи, горничные, казачки, судомойки, поломойки и другие, чтобы проводить меня…»

В светлый и теплый день апреля 183* года, в начале третьего часа, Невский проспект бурлил толпами пешеходов, гремел скачущими экипажами и с достоинством демонстрировал свою украшенность, на которую с гордостью смотрело солнце, щедро разбрасывая золотые лучи…

В селе Благовещенском проживало 232 мужчины. Село принадлежало шести владельцам, из которых трое имели постоянное место жительства: холостяк и отставной армейский поручик Брыкалов, которому было около сорока лет; неслуживший дворянин Ардальон Игнатьич Стойков, пятидесяти девяти лет, отец большой семьи и слуга своей жены Агафьи Васильевны, барыни, которая была полной и имела бельмо на правом глазу; и, наконец, сестра Ардальона Игнатьича – Олимпиада Игнатьевна, вдова примерно пятидесяти шести лет, которая пользовалась уважением всего округа благодаря своим нравственным и религиозным убеждениям…

«Господина, о котором здесь будет идти речь, я увидел в первый раз, когда мне было лет двенадцать. Он, впрочем, тогда еще не был господином, а ребенком лет девяти, с круглым и полным личиком, с румяными и пушистыми, как у персика, щечками, с белокурыми, вьющимися волосами, с бледно-голубыми глазками, в светло-синей курточке из тончайшего сукна и с отложными батистовыми воротничками от рубашки…»

«Как я обожаю просторный зал, освещенный тысячами огней, которые ослепительно играют на позолоте и бесконечно отражаются в неимоверных зеркалах, и эти цветные гирлянды дам, ароматические гирлянды, переплетенные жемчугом, бриллиантами и золотом, и этот бешеный вальс, так прекрасно понятый гением гостиных, этим пленительным Штраусом, танец соблазна и неги, от которого замирает дыхание!…»

Село Долговка, ***ской губернии, **уезда, расположено на пологом холме с левой стороны реки Брысы. Эта река, изящно извиваясь, создает небольшие островки своим причудливым течением. Островки, густо окаймленные разросшимися ивами, становятся любимым укрытием для барских гусей и уток, поэтому в летнее время их поверхность обычно устлана гусиными и утиными перьями…

Чиновнику Теребеньину около шестидесяти лет; у него темные волосы с сединой, аккуратно подстриженные под гребенку; маленькие глаза, почти неподвижные, цвета болотной воды, и толстые губы. Он невысокого роста и всегда носит вицмундир. Белый галстук несколько раз обвивается вокруг его шеи; этот белый галстук по утрам, на работе, бывает не совсем чистым, хотя, как он утверждает, носит белые галстуки исключительно для чистоплотности. „На черных, – говорит он, – грязь незаметна, а на белом вот сейчас так и видно малейшее пятнышко“…

«Я хочу изобразить… чуть не сказал воспеть, так как предмет действительно достоин поэмы, – самого утонченного и безукоризненного из всех хлыщей – хлыща высшей школы (de la haute ecole), перед которым мой светский хлыщ должен показаться жалким, неуклюжим и грубым, ведь между ним и хлыщом высшей школы почти такая же разница, как между простым, хотя и породистым пуделем, бегающим по улице, и тем изящным пуделем высшей школы, который развился под ученым руководством г. Эдвардса и выставляется в цирке г-жи Лорры Бассен и Комп…»

Когда я подъезжал к своей деревне, вечер выдался ясным и спокойным, а воздух наполнялся ароматами, словно ранней весной. С каждым метром, приближаясь к моему наследию, я ощущал все большее удовольствие, и даже мои лошадки стали более бодрыми: видно, они, добрые создания, уловили близость стойла. Они мчались легкой рысцой по узкой ровной проселочной дороге; пристяжные закручивались в кольца, касаясь мордами наливающихся колосьев ржи и ячменя. Тот год выдался особенно урожайным…

История детства будущего фельетониста напоминает детство многих представителей среднего дворянства. Заботливые и нежные родители, как принято, с утра до ночи подкармливают его булочками и пряниками. У ребенка хороший аппетит, ведь он весь день в движении, бегает по двору и гоняет кнутом дворовых мальчиков, огрызаясь на женщин и лакеев. В то же время он кое-что и усваивает – даже зубрит (как говорят в школе) французские слова…

«Раз, два, три… chasse en avant!… Скрипка завизжала. Молодой человек, около двадцати шести лет, среднего роста, худощавый, с большими глазами, навыкате цвета потускневшего олова, с редкими светлыми волосами до плеч, в плисовом сюртучке, шелковых полосатых чулках и лакированных башмаках, – выставил правую ногу и шагнул вперед, тряхнув плечами…»

Слово «барыня» является уникальным для русского языка. Его невозможно перевести на другие языки. У нас есть два основных класса мелких барынь: столичные и провинциальные. Как два величественных дерева (если говорить возвышенным языком), они роскошно разветвляются и красуются в бескрайних просторах Русского царства. Столичные барыни делятся на московских и петербургских…

«Моя барышня – истинная барышня. Маменька и папенька без ума от нее… Но сначала стоит рассказать о маменьке. Маменька – простая, добрая и полная русская барыня. В свое время от нее также были без ума папенька и маменька, – папенька – богатый помещик, известный в округе своей суровостью и резкостью характера, прославленный охотник на собак…»

«Я знаком с Грибановыми уже около двадцати лет. Это замечательная семья, обладающая артистическими наклонностями. Музыка, скульптура, живопись и литература наполняют жизнь этого рода. Они полностью погружены в мир искусства. Каждый артист, даже с самым маленьким талантом, независимо от того, в какой крошечной области он трудится, будь то искусная игра на балалайке, вероятно, будет тепло принят в этой уважаемой семье…»

Его превосходительство занимает заметное и важное положение, поэтому другие генералы, говоря о нем, обычно вздыхают и качают головой: „Вот везет же этому человеку! Вот везет! Даже противно! В такой удаче родился!“ И действительно, должность его превосходительства во всех отношениях завидна – и по зарплате, и по уважению, и потому, что она такова, что почти невозможно обойтись без его превосходительства…

Ах, тетушка, как прекрасен ваш Петербург! Мне никогда не приходило в голову ничего подобного даже во сне!.. Как здесь все удивительно!.. какие набережные, какие площади, какие дворцы, какие громадные дома, какие нарядные дамы, какие экипажи! А вы когда-нибудь останавливались, тетушка, перед памятником Петру в лунную ночь?…

Представляю читателю некоторые размышления, сделанные мной в последнее время. Из этих размышлений в моей фантазии возник портрет целого лица… Это лицо, впрочем, не ново. Подобных лиц много не только в Петербурге. Эти лица, в целом довольно статичные и безжизненные, начали оживать, приобрели особый колорит и заговорили громко лишь в последнее время из-за некоторых обстоятельств, нарушивших их безмятежное существование…