Дмитрий Аверкиев

«Извѣстное сочиненiе Гервинуса „Шекспиръ“ переводится въ настоящее время на русскiй языкъ г. Тимофеевымъ. Покуда вышелъ первый томъ.Книга Гервинуса, безъ сомнѣнiя, книга весьма почтенная и для нашей критики, которую нельзя обвинить въ глубокомъ знанiи и пониманiи Шекспира, даже весьма полезная. На безлюдьи и Ѳома дворянинъ.Если бы мы желали пѣть въ унисонъ съ нашей многоученой литературой, то мы бы ограничились восторженными похвалами сочиненiю Гервинуса, даже и ту общеизвѣстную истину, что Шекспиръ великiй поэтъ, подтвердили бы цитатой изъ его почтенной книги, – къ несчастiю, мы полагаемъ, что русская мысль имѣетъ право на самостоятельность и потому отнесемся къ труду многоученаго професора критически…»Произведение дается в дореформенном алфавите.

Г. Костомаров, ученый, пользующийся в Петербурге большой известностью и являющийся любимцем петербургской публики, написал, как известно, по поручению местной Академии Наук статью для „Месяцеслова“ на 1864 год. Эта статья быстро приобрела известность, возможно, даже больше, чем все остальные труды почтенного экс-профессора, и по праву заслужила дурную славу. Она вызвала замечание г. Погодина в 4 номере „Дня“, что, в свою очередь, привело к длительной полемике, завершившейся 2 марта статьей г. Костомарова, опубликованной в № 62 „Голоса“. В этой полемике косвенно участвовали два петербургских журнала, которые выразили своими замечаниями впечатление, произведенное спором двух ученых на петербургскую публику… Произведение представлено в дореформенном алфавите.

«М. Г.! Я постоянный читатель вашего журнала и внимательно слежу за мнениями вашего критика Ап. Ал. Григорьева, где бы они ни появлялись. Я даже читал "Якорь", этот мертворожденный "Якорь", пока в нем участвовал г. Григорьев. Г. Григорьеву, конечно, мы все чем-то обязаны, хоть бы правильным взглядом на Пушкина и Лермонтова, на комедию Грибоедова. Ведь это не совсем шутка, правда? Его взгляд на искусство как на дело народное, верность и точность его рассуждений, когда речь идет о том, чтобы определить, является ли данное произведение органическим или искусственным, – все это не мало привлекало меня и находило во мне преданного читателя. Но вот с прискорбием я стал замечать, что он как будто уклонился в сторону. Куда же обратиться, где высказать свои недоразумения? Долго я размышлял об этом. Конечно, г. Григорьева только ленивый не критикует; только ленивый не насмехается над ним и часто самым банальным образом…»

«Сезон открылся комедией г. Осторогского „Липочка“, опубликованной еще в 1861 г. во „Времени“. Эта комедия появляется на сцене лишь через три года после её выхода в печать. Возможно, сам автор в этом виноват? Неизвестно. Однако нельзя не заметить, что подобные странности повторяются из времени в время. И это всегда происходит либо с комедиями Островского («Доходное Место», «Воспитанница», «Свои люди сочтемся»), либо с произведениями, которые хоть немного выделяются из привычного репертуара. Тем не менее, иногда очень важно, чтобы пьеса была поставлена в правильное время, особенно если она касается актуальных вопросов. Избегать таких пьес не следует, особенно если они хорошо оформлены, даже если вопросы в них поднимаются слишком откровенно (как, например, в „Липочке“); на безрыбье и рак рыба. Но этого нет. И поэтому многие пьесы теряют свою ценность при несвоевременной постановке; из модных они становятся просто скучными…» Произведение представлено в дореформенном алфавите.

В пятницу 25 сентября скончался наш друг и коллега Аполлон Александрович Григорев. Его утрата для нас велика и незаменима. Многое еще осталось недосказанным; многое, произнесенное вскользь, не получило должного развития. Чтобы понять и правильно оценить жизнь и литературную деятельность Григорьева, необходимо уяснить его основные взгляды или, вернее, верования. Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что основой его личности была полная, безоговорочная вера в жизнь и вера в искусство как одно из главных выражений жизни. Вера в жизнь во всех ее проявлениях; в жизнь, которая постоянно развивается по своим основным вечным законам; в жизнь, которую нельзя заключить в рамки никакой — как бы умна она ни была — теории; в вечно юную и любящую, постоянно обманывающую строгие, но сухие выкладки разума, — в то, что покойный называл иронией жизни… Произведение представлено в дореформенном алфавите.

Васильев, как уже известно нашим читателям, покинул петербургскую сцену. На прощание с высокодаровитым артистом мы считаем не лишним сказать о нем несколько слов; отметить, за что мы так любили его и высоко ценили его талант. Живо мы помним тот вечер, когда увидели его впервые: это был второй или третий дебют на петербургской сцене; играли «Жениха из Ножовой Линии». С первого взгляда он понравился нам своей простой, совершенно невычурной игрой, верностью задуманному типу и знанием купеческой жизни. Не было заметно того усилия, с которым играют лиц торгового звания петербургские актеры: ни подчеркивания резких выражений, ни чрезмерно комических жестов, ни напряженного подстраивания под купеческий язык…