Владимир Короленко

Нас провели в коридор одной из сибирских тюрем, который был длинным, узким и мрачным. Одна из стен почти полностью занимали высокие окна, выходившие на небольшой квадратный дворик, где обычно гуляли арестанты. Однако, в связи с нашим прибытием, арестантов "загнали" обратно в камеры. Вдоль другой стены на небольшом расстоянии друг от друга можно было увидеть двери "одиночек". Эти двери были черны от времени и частых прикосновений, резко выделяясь темными четырехугольниками на серой, грязной стене…

Уже несколько дней мы двигались „разнопряжкой“. Это означало, что каждому из нас (нас было трое) выдавали лошадь и узкие дровнишки. Ямщик, а иногда и двое, ехали на таких же дровнях отдельно. Составлялся караван, который, иногда громко стуча и визжа полозьями по острым камням, медленно продвигался вдоль берега реки под скалами…

Проснувшись, я долго не мог понять, где нахожусь. Над головой раскинулось голубое небо, по которому медленно плывало и растворялось сверкающее облако. Закинув голову, я заметил в вышине темную деревянную церковку, наивно выглядывающую из-за зелёных деревьев с высокой кручи. Справа, в нескольких саженях от меня, стоял незнакомый шалаш, а слева – серый неуклюжий столб с широкой дощатой крышей, с кружкой и доской, на которой было написано…

«В начале девяностых годов я прожил месяца два в Крыму.Поселился я в маленьком имении Карабахе. Небольшой домик стоит невысоко на мысу, омываемом морем. На востоке плавной излучиной берег уходит к туманным скалам Судака. На запад – вид Ялты закрыт Аю-дагом, с его крутыми обрывами, на которых, по преданию, стоял храм, где была жрицей Ифигения. Отсюда некогда предусмотрительные аборигены кидали в море пришельцев, загнанных к ним бурей или иными случайностями, и еще теперь временами после сильной зыби волны выкидывают на берег куски мраморных колонн. Одна такая глыба, древняя капитель, сильно сглаженная прибоями и почти потерявшая форму, лежит на крылечке скромного карабахского дома…»

Было около полуночи. В комнате раздавалось глубокое дыхание спящих детей. В углу, на полу, находился медный таз. На его дне лежало немного воды, а в подсвечнике горела сальная свеча. Свеча сильно нагорела, фитиль покрылся темной шапкой и тихо потрескивал. Кроме этого, на стене стучал маятник, а рядом, в освещенном круге около таза, были несколько тараканов. Они, подняв передние лапки и наклонив головы, смотрели на огонь и шевелили усами…

Лес шумел… В этом лесу всегда царил шум – ровный и протяжный, словно отголосок далеких звуков, спокойный и неясный, как тихая песня без слов, как смутное воспоминание о прошлом. Он всегда наполнялся звуками, потому что это был старый, дремучий бор, который еще не трогали пила и топор лесного барышника. Высокие вековые сосны с мощными красными стволами стояли хмурой дружиной, плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами. Внизу царила тишина, и воздух наполнялся запахом смолы; сквозь покрывало сосновых иголок, усыпавшее почву, пробивались яркие папоротники, пышно раскинувшиеся причудливой бахромой и неподвижно стоявшие, не шевеля листьями. В сырых уголках вытягивались высокие стебли зеленых трав; белая кашка склонялась отяжелевшими головками, словно в тихом упадке сил. А вверху непрерывно звучал лесной шум, точно смутные вздохи старого бора…

Этот сон приснился бедному Макару, который увел своих телят в далекие, мрачные страны, – тот самый Макар, на которого, как известно, сваливаются все беды. Его родина – тихая слободка Чалган – затерялась в далекой якутской тайге. Отцы и деды Макара отвоевали у тайги небольшой участок промерзлой земли, и, хотя угрюмая чаща по-прежнему стояла вокруг враждебной стеной, они не теряли надежды. По расчистенному пространству побежали изгороди, возникли скирды и стога; разрастались маленькие дымящиеся юрточки; наконец, словно победное знамя, на холмике в центре поселка выстрелила к небу колокольня. Чалган стал большой слободой…

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) – русский писатель, публицист, общественный деятель, почетный академик Петербургской и Российской АН.Убежденный правдоискатель и защитник гонимых, Короленко ценил в людях неудовлетворенность жизнью, постоянное движение, даже если цель не осознана до конца. Почти все его рассказы созданы на основе пережитого или виденного самим писателем, и в их центре – непокорившийся человек.«Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды» написано в 1886 году и тогда же напечатано в «Северном вестнике», № 10. Рассказ полемически направлен против толстовской проповеди непротивления злу насилием.

В некотором царстве, в некотором государстве, за тридевять земель, в тридесятом царстве находился, а может, до сих пор находится, город Восток с пригородами и деревнями. В этом городе и его окрестностях жили востоковские люди, которые ни шатко ни валко существовали, в урожайные годы ели ржаной хлеб практически досыта, а в голодные времена добавляли к ржи лебеду, мякину, а порой даже глодали кору осины. Люди были дружелюбные и добрые. Начальство они уважали и почитали изо всех сил…

«Да, что такое в самом деле талант? И может ли глупец быть талантливым человеком?Несомненно, может. Талант, по чьему-то (может быть, и моему собственному) выражению, часто похож на драгоценный груз, который судьба возложила на спину осла…»

Мы двигались вдоль берега Лены на юг, в то время как зима настигала нас с севера. Тем не менее, казалось, что она идет нам навстречу, спускаясь сверху по течению реки. В сентябре под Якутском было еще довольно тепло, и на реке не было видно ни одной льдинки. На одной из близких станций мы даже поддались соблазну чудесной лунной ночи и, чтобы не оставаться в душной юрте станочника, только что смазанной снаружи (на зиму) теплым навозом, легли на берегу, устроив себе постели в лодках и укрывшись оленьими шкурами…

«Для чего, собственно, был создан человек, об этом мы с братом начали понимать довольно рано. Мне, если не ошибаюсь, было лет десять, а брату около восьми. Это знание было передано нам в виде краткого афоризма или, в зависимости от обстоятельств, скорее парадокса. Итак, помимо смысла жизни, мы одновременно расширили свой словарный запас этими двумя греческими словами…»

– Скоро ли станция, ямщик? – Не скоро еще, до метели вряд ли доедем, – смотри, как зако́ржавело, сиверá идет. Да, похоже, до метели не доберемся. К вечеру становится все холоднее. Слышно, как снег под полозьями поскрипывает, зимний ветер – сиверá – гудит в темном бору, ветви елей тянутся к узкой лесной дороге и угрюмо качаются в сгущающемся сумраке раннего вечера…

Завод функционировал. Полдень жаркого весеннего дня приближался, и площадь перед заводом замерла. Лачуги, в которых проживали семьи рабочих, смотрели на площадку своими подслеповатыми маленькими окнами. Никакого движения не наблюдалось. Казалось, что заводская слободка томится в ожидании обеденного свистка…

Во время поездки на поезде учитель рассказывает попутчикам историю о сложных человеческих отношениях, свидетелем которых он стал. Группа людей, изначально успешных и удовлетворённых своей жизнью, сталкивается с конфликтами, которые в итоге приводят к преступлению. Учитель же направляется в суд, где ему предстоит выступить в роли свидетеля.

В нашем городе существовало несколько хедеров и одно еврейское ремесленное училище. Это заведение было основано филантропом, родом из нашего города, который сделал карьеру в других местах, в том числе за границей. Он с сожалением наблюдал за отсталостью, в которой находились евреи на его родине, и считал, что они слишком сильно увлечены торговлей и мелким гешефтом. В Талмуде сказано: лица народа, преданного исключительно торговле, потемнеют... Это также одно из проклятий изгнания, предсказанное еще Иакову. Чтобы облегчить бремя этого проклятия, филантроп решил содействовать ремеслам и постепенно внедрить в консервативную среду элементы светского просвещения…

Матросы и капитаны, акулы и штормы, курортные видения и морские мечты… Герои этих рассказов противостоят стихии, спасают тех, кто тонет, ищут любовь, теряют себя и находят смысл – на палубах, под килем, среди чаек, скал и соленого ветра. В сборнике представлены работы Толстого, Короленко, Станюковича, Серафимовича, Куприна, Бунина, Житкова, Паустовского, Айтматова и других мастеров русской прозы, которые открывают читателю мир моря – суровый, завораживающий, бесконечно живой.

Долгий звук пароходного свистка. Я открываю глаза. За тонкой стенкой парохода вода, выбрасываемая колесом на обратном ходу, плескается, стучит и гремит. Свисток звучит сквозь этот шум, как будто издалека, жалобно, протяжно и грустно. Да, я направляюсь в Юрьевец, чтобы увидеть затмение. Пароход должен был прибыть туда в два с половиной часа ночи. Я только что заснул, и теперь пришло время вставать. Придется ждать несколько часов где-то на пустой улице, так как в Юрьевце нет гостиниц…

Пешая этапная партия поднималась по трактовой дороге к „возгорку“. По обе стороны дороги группки елей и лиственниц поднимались вверх с яркой кудрявой зеленью. На вершине холма они сгустились, образовав стену тайги, но на склонах между деревьями и ветвями просматривалась даль, простиравшаяся лугами, с местами сверкающей полоской речной глади, затянутой туманами в низинах и болотах…